Танец сомкнутых век

Пробует видеть сверкающие нити токов энергии так, как видел их раньше. Пробует тянуться к ним пальцами, как делал уже тысячи раз, когда в его руках была сила острова.

И, после многих часов бдения над жухлой травой, у него неожиданно получается. Он снова может видеть. Снова может касаться пальцами вибрирующих струн, может прочувствовать струящуюся по ним силу. Может направлять её, не забирая. Может сплетать вместе перепутанные обрывки, может вновь пускать живые бурлящие потоки по пересохшим руслам. Может понимать.

Теперь это даётся не так просто, как раньше. Связи больше не струятся шёлковыми лентами, теперь они режут его пальцы жёсткими струнами, хлещут по глазам, вырываясь из рук, заставляют мышцы дыбиться и каменеть от напряжения.

Константин понятия не имеет, почему у него — ставшего удручающе обычным, удручающе слабым и удручающе смертным человеком, — вообще выходит управлять этой силой. До тех пор, пока Сиора мимоходом не называет его «doneigad». Жрец. Без приставки «самозваный». Константин не понимает, как такое возможно.

— В тебе всегда это было, мальчик мой, — лишь улыбается в ответ Катасах, когда Константин принимается расспрашивать его. — Умение видеть дальше. Умение понимать больше. Я говорил тебе. Ещё давно, когда ты был болен. Но тогда ты не умел услышать. Теперь же страдания и искупление обнажили твою душу до самого дна. Выжгли наносное. Осталось лишь то, что было сердцевиной. Остался сам ты.

Жёлтые глаза Катасаха сияют гордостью. Этот взгляд Константин сохраняет в памяти с особой тщательностью.

Последующие дни пролетают, как один миг.

К вечеру, как правило, кошмарно раскалывается голова. Иногда даже идёт кровь носом. Но Константин не жалуется, нутром чуя: это правильная боль. Она делает его сильнее, лучше — как ноющие мускулы после долгой тренировки.

В хижину он возвращается совершенно обессиленным и глубоко затемно, когда Анна уже спит. Спит беспокойно, вздрагивает во сне, часто и болезненно дышит, шепчет что-то бессвязное… Константин ложится рядом и аккуратно прижимается лбом к её затылку.

В этих снах у него вновь чёрные потрескавшиеся губы и почти слепые бесцветные глаза. В этих снах парящие в воздухе камни погребают его заживо. В этих снах из его груди торчит кинжал. В этих снах в его глазах с почерневшими склерами плещется безумие и жестокость. Это не его кошмары. Её. У него есть свои собственные.