Танец сомкнутых век

 

— Что, опять малихор? — пытается вяло отшутиться он. — На вид очень похоже.

Сиора непонимающе вскидывает брови. А затем фыркает и просто впихивает чашку ему в руку. Кажется, это бульон. По крайней мере, судя по запаху. Потому что вкуса Константин не чувствует.

Сиора молча указывает пальцем на его перемазанную кровью грудь, протягивает смоченную чем-то резко пахнущим тряпицу:

— Вытри.

Константин повинуется. И тут же шипит от внезапной боли: под коркой засохшей крови обнаруживаются четыре рваных раны.

Почти такие же, как и на груди Анны. Там, где щупальца корней рвались из его тела. Странно, что это не убило его. Лучше бы его, не её, только не её…

— Спасибо, принцесса, — кивает он.

Сиора смеривает его пронзительным взглядом.

— Тоже прикидываешь, что будет лучше: повесить или расчленить? — Константин выдавливает слабую улыбку. — Боюсь, прежде тебе придётся встать в очередь, принцесса: жаждущих расправы здесь куда больше, чем у меня жизней.

— Я видела в кошмарах то, что ты сделал с моим племенем.

Видела, даже не засыпая. Видела наяву. — Каждое слово — словно брошенный камень. — Ты был смертью и ужасом. Был до тех пор, пока я не увидела тебя здесь. Ты — не бог. И никогда им не был. Ты просто… человек. Чья жизнь или смерть уже ничего для меня не значат.

Константин не отвечает. Любые его слова, любые извинения или заверения прозвучали бы лишь циничной издёвкой, как бы ему ни хотелось обратного. 

— Когда закончишь — поспи.

— Я лучше посижу с Анной.

Если вдруг смогу… что-то сделать для неё, — говорить неожиданно становится больно. — Если… буду нужен… ей…

Грудь сдавливает невидимым камнем, внезапно подкативший к горлу ком мешает дышать.

— Я не знаю, я… не знаю… — судорожно выдыхает он, глядя на удивлённо приподнявшую бровь Сиору и сам не понимая, зачем говорит ей это. — Не знаю, нужен ли я ей теперь, после… После всего этого. Я хотел подарить ей мир. И всё уничтожил. Как я могу это исправить? Слабый. Сломанный. Не достойный ни её прощения, ни её любви.

Сиора долго не отвечает. Окунает свёрнутые бинты в плошку, тщательно выжимает, протягивает Константину, кивком указывая на его разбитые колени. Потом говорит, хмурясь:

— Если кто-то другой, кто-то minundhanem готов отдать за тебя всё, что имеет — значит, ты этого стоишь. И если это — не та любовь, которой ты жаждешь, то ты не знаешь любви, renaigse. И никогда не знал.

Константин подавленно молчит. Ему нечего ответить на это.