Хлеб печали

- Можно, чтобы он не висел вниз головой? – голос у Анны прозвучал совсем тонко, и Руди послушался ее. Графиня обняла своего брата в последний раз, так нежно погладив его по голове, что Руди опять позавидовал мертвецу. Он рванул ремень, затягивая его потуже. Под челюстью у мертвого уже появилось синее пятно.

- Зачем вы все это сделали? – вопрос, который Руди хотел задать с самого начала, как услышал обвинения барона, наконец-то смог вырваться наружу. – Неужели и вы… оборотень?

Анна вздрогнула.

- Да, наверное, - пробормотала она, держа поводья.

- Наверное?

- Я никогда не обращалась, как остальные. Я не знаю, как это… Мой нюх острее, чем у других, это правда. И животные пугаются, если я рядом и от меня не пахнет духами. Наш отец оставил этот страшный дар, он рассказал о нем брату, когда тот впервые обратился. Он использовал его для… - она резко замолчала и еще ниже наклонила голову. - Вы будете судить меня?

- Если все, что сказал барон фон Ринген, правда, и если вы виновны в гибели людей и имущества, то у меня нет иного выхода, - с запинкой произнес Руди.

Он мог представить себе Анну всякой: и властной, и плачущей, и насмешливой, и ласковой, и с тысячей иных лиц и чувств, но только не женщиной, много лет вынашивавшей замысел мести и стремившейся к ней всей душой.

- Ценю вашу откровенность, - она позволила себе усмехнуться. - Тогда странно, что вы идете рядом со мной сейчас. Нельзя доверять тем, кто не является человеком, правда?

- Почему же?

- Потому что мы другие.

Они вышли на дорогу, мягкую от грязи после сильных дождей, и Руди помог Анне сесть на свою лошадь, чтобы графиня не запачкала ног. Странное они представляли собой зрелище: знатные господа в грязной, испачканной одежде, без слуг, с мертвецом, привязанным к седлу; нижняя челюсть его отпала, и казалось, будто труп бесконечно удивлен произошедшему и не может сдержать возгласа «о!». Анна больше не заговаривала с Руди, и он пытался думать о том, что барон фон Ринген не оставит ее в покое, и что он сам должен будет принять епитимью за все сделанное, и что все запуталось еще больше, чем раньше, однако возвращался мыслью к тому, что ему придется судить ее и себя.

Грязно-коричневые мутные лужи, трава между колеями от колес – нет, не римляне клали эту дорогу в стародавние времена, и нечего искать себе оправдания среди размокшей жижи, уставившись под ноги.