Хлеб печали

Руди не поднимал головы до тех пор, пока они не дошли до ворот, уже наглухо запертых, и за решеткой кто-то тяжело дышал, молился и пахло порохом.

- Отворяйте, - велел Руди, и блестящий глаз уставился на него из темноты.

- А ты добрый христианин? – осведомился грубый голос.

- Был бы еще добрей, если б мне не пришлось торчать за воротами.

Глаз исчез. «Вроде бы он», - послышался шепот. «Подвинься, остолоп Господень, ни дьявола не видно». «Кто это рядом с ним?» «Пес его знает…»

- У нас, если что, ружья заряжены, - предупредил стражник.

– Но ты, это… Ты, господин, прости, но вначале перекрестись и прочти Символ Веры.

- Болваны! – выругался Руди и пнул решетку так, что она дрогнула, а у него заболел большой палец на ноге. – Со мной графиня. И труп оборотня.

Он оглянулся на Анну, но ее лицо было неподвижным и невыразительным.

- К-какого об-боротня? – глупо спросил кто-то. Послышался звук подзатыльника, и решетка заскрежетала, поднимаясь вверх.

Здесь было человек десять солдат, и они глядели на Руди с жадным любопытством, смешанным со страхом, потные, грязные, в пышных, помятых париках и поношенных шляпах.

Они напоминали обжор перед тарелкой, полной колбасок, обжор, которые только и ждали мига, чтобы запустить в нее пухлые пальцы, блестящие от жира. Один из них даже снял шляпу в знак почтения, но, увидев мертвеца, тут же надел ее назад.

- А где же оборотень? – непочтительно спросил один из них.

Руди не стал отвечать. Он снял с пояса ножны и заставил их освободить дорогу.

- Позовите в ратушу доктора, - велел он.

– И пошлите кого-нибудь в дом графини, чтобы ее встретили.

Из-за зарешеченного окошка караулки на него пристально смотрел капитан, прислонившись к мутноватому стеклу; его подкрученные усы стояли дыбом: то ли от страха, то ли от возмущения.

Слух об убитом оборотне разлетелся по городу быстрей запаха костра в ветреный день, и Руди с неудовольствием обнаружил, что с каждым их шагом народу на узких улицах прибавляется, и люди напирают друг на друга, высовываются из окон, распахивая ставни, и провожают их троицу взглядом; однако никто не улюлюкал, не смеялся и не кричал «ура» - над городом явственно повис страх.

Они шли будто по холодному каменному коридору; редко, когда на брусчатке виднелось теплое пятно солнечного света, зато следов от человеческой паники здесь было предостаточно: вокруг валялись клочья одежды, раздавленный пирожок (застывшее варенье блестело как свежая кровь), чей-то выбитый зуб, детский мячик из лоскутов ткани.