Самый большой алмаз

Две девушки возложили на мои плечи узкую шелковую накидку, ее полы прикрыли полупрозрачной тканью груди, но оставили открытым всем взорам лоно.

– Что мне делать с этим? – тихо спросила я Джагдиша, приподняв башку жреца.

Принц не успел ответить, одна из женщин взяла ее за волосы и воздела вверх. Старуха повернулась к собравшимся и начала с яростью кричать.

– Она говорит, что Кали-Мать покарала отступника, извратившего в гордыне своей ее волю. Что он поклонялся жестокости и смерти, когда Матерь дает жизнь и обновление.

Женщина плюнула в раскрытые до сих пор глаза жреца и кинула его голову на лестницу. Та поскакала по ступеням, а внизу ее принялись пинать ногами, будто это был мяч для игры.

– Она зовет Вас в дом для омовения, – снова перевел Джагдиш.

Я кивнула и позволила себя проводить. Процесс купания занял не меньше часа, во время которого меня поливали теплой водой, скребли кожу, натирали ее пахучими маслами, а волосы перебирали едва ли не по одному. Зрелая индианка кривым ножичком избавила меня от растительности везде, кроме головы, а потом мне пришлось выпить некий напиток, от которого прочистился желудок сразу со всех сторон.

И, черт возьми, это принесло моральное облегчение, ведь вместе с фекалиями из меня вымыло и чужое семя.

Одеваться пришлось тоже всем миром, обожаемой богине не позволили самостоятельно даже прикоснуться к чему-либо. Многослойная конструкция из шелка покрыла тело, руки и ноги украсили десятки тонких браслетов, в уши вдели тяжелые серьги, старое серебро которых оправляло большие рубины, похожие на тот, что украшал кинжал.

Такого же рода кулон появился и на тяжелой шапочке, которую вновь пришлось примерить на себя. Красный камень занял место на лбу, повторяя оставленную там точку. Завершал гардероб широкий пояс с петлей под клинок, звенящий серебряными подвесками в виде человеческих рук.

Видел бы меня сейчас отец Михаил. Несмотря на мое манихейство, наложил бы епитимью, точно.

Когда я вышла из дома, весь наш отряд был рядом. Тело Патрика, уже обмытое и завернутое в белую ткань, лежало на составленных лавках.

Вид мой произвел впечатление на всех, даже на Джеймса, в глазах которого застыли слезы. Я подошла к ирландцу и поцеловала его в щеку.

– Мне очень жаль. Ваш брат спас нас всех, но, клянусь, я не могу простить себе его жертву.

– Он умер счастливым, миледи, – тихо ответил О’Брайен. – Он нашел свой Свет и принял решение.

– Возможно, если бы он был опытен, ему не пришлось бы отдать себя всего.