Молоко лани

Понимал ли он, что я чувствую? Доводилось ли ему терять родных? Я не знала этого. Я перевела в глаза на Нурби. Он, должно быть, понимал. Но на его суровом ещё более, чем обычно, лице невозможно было прочитать никакие эмоции.

– Хорошо, что вы приехали, пши… – начал было Карбечь, но запнулся. – Сами увидите.

Мы въехали в аул. Сердце заныло от вида родных саклей, знакомых лиц и привычного с детства запаха. Я вернулась домой. Но я изменилась. И дом больше не был прежним. Без звонкого уверенного голоса и раскатистого смеха отца все в ауле было не так.

Из него как будто ушла жизнь. Ровно так, как она ушла из Шертелуко.

Нас быстро заметили и узнали. Люди приветствовали нас, а проворные мальчишки побежали в отцовский дом сообщить о нашем прибытии. У въезда во двор нас уже ждали слуги и приближенные отца. Они придержали наших коней и помогли спешиться.

– Ах, гуащэ, – суетилась Хуж, – как хорошо, что вы вернулись! Мы так переживали о вас! Ваш батюшка совсем плох, ах, совсем плох.

От полных тревоги и печали слов кухарки мне на глаза навернулись слезы.

Я знала, что отец умирает, что он покинет этот мир вскоре после нашего возвращения. Мне казалось, что я приняла это. И все же где-то в глубине души я не могла с этим смириться. Мысль об этом колола мое сердце, как забытая в платье булавка.

Нас троих повели в дом, в спальню отца. В доме было темно и пахло затхло и кисло, как бывает только там, где есть больной. Мне стало совсем тяжело. Этот запах, полумрак, воспоминания об отце в кровати – все это вновь придавило мое сердце, как абра-камень.

Мне мучительно захотелось развернуться и убежать. Вернуться в горы. Туда, где холодный свежий ветер выдувал из головы все мысли. Где все это: боль, смерть – было далеко и казалось ненастоящим. Где я могла беззаботно плясать среди джинов.

Но время убегать закончилось. И я, стиснув зубы, двигалась вперед. Как бы ни было больно. Как бы ни было страшно. Этой истории давно пришла пора завершиться. Как роженица, чей плод никак не шел, она корчилась, томилась и пылала жаром.

Нужно было разродиться, иначе – конец.

Я чуть обогнала остальных и оказалась в комнате первой. Когда я только переступила порог, мне на мгновение показалось, что в спальне помимо лежащего на кровати отца есть кто-то еще. Золотоволосая белорукая женщина стояла над его кроватью, держа прохладную руку на лбу больного. Мэзгуащэ поддерживала в отце жизнь, чтобы он дождался меня, как и сказала Псыгуащэ. Это была ее награда мне за смерть Уэзрэджа Ябгэ.