Шаг в сторону

Самый подлый час перед рассветом, потому как самый сонный.

Повинуясь жесту капитана, Гавел поднёс к губам рог – и с силой протрубил. Два раза, потом ещё один долго-долго.

Такой ход предложил Мортенс. Людей, которые тихой сапой попытаются подобраться ближе, скорее всего, застрелят без лишних разговоров: Гавел и сам бы так поступил. Но тех, кто в открытую заявляет о себе, да ещё с такой помпой – тех с наибольшей вероятностью сперва захотят разузнать поближе. Хотя бы для того, чтобы понять: стоит ли убивать, не придёт ли следом кто?

– Знамени нам не хватает, вот чего, – не к месту сказал Гавел.

– Чего это тебе втемяшилось? – капитан удивлённо взглянул на своего сержанта.

– Да просто. Так, поди, ещё пре-зен-та-бель-ствен-ней вышло бы! А то у доминиканцев вон знамёна есть, у ландскнехтов есть… ¬ Гавел осёкся, увидев, как из-за домов выезжают первые всадники. – Ты глянь, даже у этих уёбков есть! Ох, и рожи, Матко Божи!..

Всадников оказалось с дюжину. И над их головами действительно трепыхалось знамя на древке (что было вышито на стяге, сержант не разобрал: может, и к лучшему).

А уж видок у них был такой, что даже Гюнтер шёпотом крякнул и помянул чресла Иоанна Крестителя, да в таком качестве – Гавел только порадовался, что отец Йожин с ними не поехал.

Впрочем, сержант вполне мог понять капитана, и даже в какой-то мере с ним согласиться. Ибо выглядели захватчики деревни помесью ландскнехтов с бродячими комедиантами; вдобавок, одевавшимися не иначе как на помойке, куда выходили задворки бойни.

Вперемешку с деталями доспехов, на них было наверчено какое-то немыслимое, драное и пёстрое тряпьё. На шеях и поясах болтались амулеты. У одного на голове красовался пехотный морион с круто загнутыми полями и гребнем; у другого – тканный колпак с длинными «ушами», у третьего…

Ох, мать! У третьего лицо было скрыто какой-то мятой, матерчатой личиной. Но, приглядевшись, Гавел с содроганием понял – это не ткань, а кожа, надорванная и грубо сшитая. На головорезе была маска из чужого, содранного лица; глаза безумно сверкали сквозь растянутые глазницы.

И другие не отставали. Среди амулетов виднелись у кого отрезанные уши, у кого низанка отрубленных пальцев. У одного к луке седла и вправду были подвешены человеческие головы, уже начинавшие портиться. Не соврал Хренодёр! А вот и бородатый тип с мушкетом; человечьи скальпы украшали не только его пояс, но вдобавок один был пришит на шляпу, свисая сбоку черкасским чубом – «селедкой».