Schönwelt (Чудесный мир)

- Я, Эрика фон Зигстальф цур Вольфенбюттель, рейскаммерар Священной Империи, заявляю о невиновности подсудимого в тех преступлениях, что вменяются ему судом. Ранение, нанесённое им мне, было непреднамеренным, и произошло вследствие как его, так и моей невнимательности, было лёгким и не нанесло мне телесного ущерба. Моё свидетельство о виновности было вызвано лишь случившимся страхом от неожиданного вида крови и обидой за приведённое в негодность платье. Что же до оскорбления величия, то полагаю его непреднамеренным, ибо причиной тому были лишь крайняя невоспитанность подсудимого, его непочтительность, да моё первоначальное свидетельство.

На самом деле, я не понимал, что она говорит. Слышал, но не понимал. В моём мироздании - в той картине мира, что я уже создал для себя - завтра вообще не существовало. Мир, в котором одновременно есть и завтра, и я, просто не существует. Не может существовать. Причудливая фантазия, которую мой мозг на мгновенье почему-то счёл реальностью.

Пока Эрика шла от кафедры, зал погрузился в безмолвие.

Краем глаза я лишь отметил фон Гастибрена, пробирающегося к проходу откуда-то из центра зала. Забавно, я даже и не знал, что он решил проводить меня в последний путь.

Советник Дроссельмейстер был так же сбит с толку, как и любой другой в этом зале. Но, как ни крути, опыт некуда не девался и, быстро собрав бумаги со своего пюпитра, он поднялся к судейской коллегии, выводя их из паралича.

Суду понадобилось меньше минуты, чтобы огласить приговор.

Поскольку действия подсудимого не является преступлением как по старому праву так и по действующим законам, обвинение признавалось ничтожным. Объявив свой вердикт, трибунал Рейхскаммергерихта покинул зал. Следом из зала потянулись газетчики, дабы успеть в типографии пораньше.

Всё это время я смотрел в пол. Я не знал, как должно вести себя тому, кто в последний миг избежал смерти, поэтому просто молчал. Боялся, что стоит лишь мне поднять глаза, как кто-то начнёт задавать вопросы.

Неважно какие - в тот момент я не смог бы ответить и на то, как меня зовут.

Я оглядел зал лишь тогда, когда стражник снял ставшую столь привычной цепь. Публика, не торопясь, расходилась. Писарь за конторкой собирал свои бумаги. Штадсанвальт, иногда бросая на меня любопытные взгляды, уже снял положенный парик и задумчиво смахивал пыль со шляпы. Жаль, что ему не суждено будет войти в учебники истории или юриспруденции - но, похоже, его это не огорчало.