Вдовье счастье

Где-то недалеко звякнул колокольчик, раздались шаги, открылась дверь, зазвучали приглушенные голоса — принесла кого-то нелегкая, надеюсь, не за деньгами. Но нет, входная дверь закрылась, шаги удалились в глубину дома, можно было выдохнуть… ненадолго.

Я изучала одежду деверя. Мужская мода уже приобрела первые черты знакомой мне, то есть не вычурной и относительно удобной. Фрак с длинными полами, белый шарф, который — я готова была поставить пару тысяч долларов, если бы они у меня были — мои современники заляпали бы едой.

— Мой супруг и ваш брат еще в этом доме, — заметила я неприязненно, — а вы, брат, толкаете меня на пренебрежение долгом матери и на забвение памяти мужа. Поговорим после поклона, — и я поднялась. К репе деверь не притронулся, то ли был не голоден, то ли предпочел бы умереть, но не употреблять пищу, дворянина недостойную.

В мое время появилась меткая фраза — «сидел с лицом лица». Иначе я не могла охарактеризовать выражение физиономии деверя. Но он опомнился, вскочил и проворно, я не успела даже шагу сделать, обежал стол.

— Я попробую договориться с купцом, Вера Андреевна, — сказал он настолько тихо, что я его едва расслышала. — Дайте мне полтину, я поеду, попытаюсь отсрочить долг. Как вы пойдете от поклона пешком?

Благородно, но совершенно бессмысленно.

— Так и пойду.

Если бы у меня нашлась эта проклятая полтина, последнее, на что бы я ее стала тратить, это на экипаж. У меня четверо детей и шаром покати в доме, молочнику платить нечем, и после поклона, который, как я понимаю, здесь вместо похорон, я займусь тем, чем должна.

В двери, ведущей в комнаты, замаячила Палашка с шубой, а за ней — пастырь. Пришла пора ехать на поклон. Видеть, как пастырь будет магией поднимать гроб и проносить его по всему дому, я не хотела, поэтому позволила накинуть себе на плечи шубу и собралась выходить.

— Барыня, — шепотом позвала Палашка, — там Ефимка вот, передал, то по вашу милость прислали, — и она незаметно для пастыря и деверя сунула мне в руку какую-то записку.

Глава шестая

— Смиритесь, матушка, сердце мое, — слезливо проговорила полная пожилая дама, приятная во всех отношениях. Она теребила в пухлых ручках белоснежный платочек, старательно надувала губки, поднимала бровки домиком — умело изображала безутешную скорбь.