Лицеист

Глава 17

– Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?

– Черные черепа? Они… они страшные.

– Может быть. Это особый знак. Его использовали…

– Давно? Еще до войны?

Я открыл глаза. Точно зная, что сплю – и зная, что увижу. Изломанные каменные стены с опустевшими оконными рамами, выцветшие клочки обоев и покрытые толстым слоем пыли осколки стекла на полу. То, что прошло здесь когда-то давно, не пощадило дом. Ни этот, ни соседний, ни остальные. На всей улице.

А может, и во всем мире – насколько хватало глаз, я видел только почерневшие остовы, похожие на скелеты с пустыми глазницами окон.

Наполовину разрушенные, пережившие невозможное – но только оттого, что когда-то их построили на совесть. Чтобы простояли века. И они простояли, хоть здесь уже и не осталось тех, кому это было нужно. Город опустел.

Зато теперь вместо крыши над головой я видел небо. Не синее, как раньше, а какого-то грязного желтовато-серого оттенка. То ли из-за пыли, поднявшейся ввысь много лет назад и так и не опустившейся обратно к земле, то от огня.

В тот день небо сгорело. Но я этого не видел – а если бы видел, то уже не смог бы никому рассказать. Иногда я и сам казался себе высушенным, мертвым, как дома вокруг. Может, поэтому и продолжал носить на себе знак, который давно поменял смысл.

Но уж точно не утратил.

Я коснулся нашивки на потертой и выцветшей от времени джинсе жилета. Черный череп был там же, где ему и полагалось – на груди справа, прямо над клапаном кармана.

Но та, кто спрашивала меня про него, исчезла. Пропала, не попрощавшись, без единого звука: у снов свои правила. Обернувшись, я увидел наполовину истлевший древний диван с отломанными подлокотниками. На пыли остался опечаток тела. Свежий. Узкий, изящный – здесь сидела женщина. Если бы я постарался – пожалуй, даже смог бы вспомнить, как она выглядела. Или даже имя – но ее бесцеремонно выпихнула другая.

Та, что пришла без спроса. И вовсе не из страны грез.

– Вы заняты, князь?

Гижицкая шагала ко мне.

Босиком по пыли и битым стеклам. Как и всегда – в безразмерной белой рубашке прямо на голое тело. Молодая, яркая, буквально пышущая жаром жизни и желания… И совершенно неуместная и чужая в этом мертвом городе.

– Будьте осторожны, графиня, – вздохнул я. – Здесь везде стекло.

Гижицкая ойкнула, отдернула изящную загорелую ножку от уже нацелившегося в нее коварного осколка – и тут же принялась озираться по сторонам.