Тришестое. Василиса Царевна

А старуха, все продолжая нудно гнусавить, со все возрастающим уважением уставилась на кузнеца: силен парень, Дрёме противится. Ведь не человек вовсе Дрёма, сила колдовская в чистом виде! А образ человечий – так то дело нехитрое.

– Глазки закрыва-ай...

И вдруг прекратила свою песню, оборвала.

Завозился кузнец, головой потряс, сон колдовской сгоняя. Глаза сонные на старуху приподнял. Стоит на карачках, слабость побороть пытается.

– Кто ты? – шепотом спросил. На большее сил не хватило.

– Сильный ты, – вместо ответа сказала старуха.

– Есть немного.

Яков пересилил себя, кое-как сел, в ствол березы спиной уперся.

– Да и ты сильна, бабуся, колыбельные распевать.

– Признал, чай? – заулыбалась старуха.

– Дрёма ты, – выдохнул кузнец и лицо принялся растирать.

– Узнал, – довольно кивнула старуха.

– У, нечисть поганая! – скрипнул зубами кузнец и глазами меч свой пошарил.

– Не шебуршись, кузнец, а то сызнова петь возьмусь и тогда уж до конца допою.

– Так чего ж сразу не допела?

Рядом Иван Царевич завозился, тоже глаза открыл, лежит, в небо звездное смотрит, к разговору прислушивается.

– А какой мне с того прок? – Дрёма спрашивает. – Кощей, подлец этакий, даже корочкой сухой ни разу не отблагодарил, а вы мяско вкусное старухе не пожалели, хотя и сами толком не ели.

– Откуда про то ведаешь? – Кузнец уже немного в себя пришел, на старуху глядит, подвох в ней выискивает.

– Слухом земля полнится. Чем вы Языкишну так напужали, что она второй час круги вокруг дома свово наматывает, войти боится.

– Подходом особым да шуткой доброй, – не стал вдаваться в подробности Яков.

– Шутники, значит, – усмехнулась Дрёма. – Я тоже шутки люблю. Может, и со мной какую сотворите, а?

Молчит кузнец. Да и чего тут скажешь. Не ему тягаться с Дрёмой, нет от нее спасения, коли рот раскроет и петь примется.

– Правильно, молчи, – похвалила Дрёма.

– Чего ж ты своего хозяина ругаешь?

– Не хозяин он мне! – неожиданно рявкнула старуха, да так зычно, что с березы бруньки сухие посыпались. Но в руки себя взяла, остыла чуток. – Я сама по себе. А токма договор проклятый с ним с дури подписала, думала, в покое оставит, да куда там! Сел окаянный на горб и не слезает боле. Еще и ножки свесил.