Тришестое. Василиса Царевна

Сидит, поглаживает сверток, улыбается. – А чего это вы, молодцы, в лесу ночью делаете? Тоже заплутали, никак?

– Да что ты! Привал у нас.

– Куды идете-то?

– К Кощею, – просто сказал Иван Царевич и назад откинулся, руку под голову подложив. – Воевать его будем.

– Да ну? – воскликнула старуха. – Чего не поделили с ним?

– Больно любопытна ты, бабушка! – ответил Яков. – В лесу ночами одна бродишь, ни зверья, ни людёв не боишься.

– Так зверья, почитай, уж сколько лет не видали, а людёв и подавно.

– Так деревня же рядом!

– Деревня? Ах, деревня! Ну да, ну да.

Есть деревня.

– Так есть или нет? – грозно посмотрел на старуху подозрительный Яков.

– Была! – вытянула старуха морщинистую шею. – А сейчас откель мне знать. Может, ее Кощей – тыщу лет ему жизни! – ужо с землей сравнял, пока я по лесу бродила.

Иван Царевич вздрогнул, к бабке обернувшись: опять эта «тыща лет»! На кузнеца взгляд вопрошающий бросил. Тот кивнул едва заметно.

– А деревня-то как твоя называется?

– Как? – растерялась старуха, возя на коленях сверток с мясом.

– А ента… как ее… Погорелово!

– Совсем?

– Ты про что, сынок?

– Совсем, спрашиваю, погорелово?

– Хе-хе, шутник ты! – оправила бабка выбившиеся из-под платка седые пакли волос.

– Да, бабуся, погорела ты, – покачал головой Кузнец, меч вынимаючи. – Отродясь в этих местах деревни такой не было.

– Ты чего? – посторонилась бабка, рукой загораживаясь. – Ты чего, ирод, удумал?

– А ну, сказывай, кто ты есть на самом деле!

Кузнец медленно поднялся на ноги и грозно надвинулся на старуху, мечом поигрывая.

Сверкает тот кровавым отблеском от костра, а старуха следит за лезвием, глаз отвесть не может.

– Убери железяку! Слышь? – Опомнилась она и еще дальше от кузнеца отодвигается. – Что за мода такая в старых людёв железками тыкать?

– Не во всех, бабуся. Не во всех. А коли не скажешь сей же час имени твоего, так точно ткну.

– Да на что ж имя-то тебе мое сдалось?

– А на что надо, на то и сгодится.

– Ну, как знаешь, молодец, как знаешь, – поворочалась старуха, откашлялась и… запела: – Спя-ат уста-алые-е игру-ушки, книжки спя-ат…

Яков покачнулся, едва удержавшись на ногах.

Меч показался ему очень тяжелым, а тело будто тяжестью свинцовой налилось. Клонит его ко сну нестерпимо. Борется Яков со сном, а одолеть никак не может. На колени упал, рычит, головой мотает, а сон все больше к земле пригибает его. Уж и в глазах мутится. Иван Царевич – так тот сразу отключился.