Вой

Шли они весело, ночуя в полях, пугая селян, а днями сворачивали у каждой деревни да отвлекали от дел занятой народ, за что были накормлены, напоены и, что случалось реже, даже оставлены переночевать.

В дне пути до нужного хутора застиг шалопаев дождина, да такой, что хозяин и пса паршивого под него не выгонит. С утра лило в три кадушки и одно корытце. К тому же дорогу развезло так, что к вечеру на отроках ни пятнышка чистого не осталось. Уж матерились они сквозь зубы, и так ловко, что самый что ни на есть языком поганый выпивоха-сапожник их красноречию позавидовал бы да научить взмолился.

К ночи совсем заплутали несчастные, да стали поминать злословно аж самих Первых, но тут им на радость незнакомый дворик показался. Хуторок-не хуторок, но домишка-развалинка с покосившейся банькой и дырявым сарайчиком имелся, да басовито кто-то около баньки похрюкивал да попердывал.

Стукнули парни в рассохшуюся дверь раз, стукнули два, в третий раз стукать не пришлось: заскрипела дверь хатки, и троица увидела перед собой старуху, да до того лицом премерзкую, словно корнбоки1 на морде джигу выплясывали.

— Хто тут? — прошамкала старуха. Орм, как самый красноречивый, принялся объяснять: странники они, мол, домой бредут, да вот водички захотелось попить, что аж голодно и спать негде.

— Шо-шо? — глухо переспросила та, Орм, скрипнув зубами, повторил, а после, выругавшись сквозь зубы да широченно улыбнувшись, подмигнул:

— Пусти, мать...

— Не, — отмахнулась старая, — не пущу.

Пущай таких, всю хату поломают. Да и класть мне вас негде. Шли вон!

— Ну, бабусь, — хором заголосили отроки. — Смилуйся. Да хоть где нас положи, и если мы что-нибудь, как-нибудь того или какое другое что сделаем, — то пусть нам и руки отсохнут, и такое будет, что Всеотец один знает. Вот что!

Бабка почесала плешивую голову свою и, умягчившись, кивнула:

— Добре, — ткнула пальцем в Ормгейра, ухнула по-совиному да нахмурилась. – Ты, идешь за мной. А товарищи твои пущай сами решают кому в овине спать, а кому в риге.

Да не баловать мне тут!

Ормгейр мысленно попрощался со своими товарищами, шагнув в темень хаты. Заскрипела дверь. И в тишине, царившей в халупке, слышно было лишь ухающее дыхание старухи.

Запустила его старая в сени, да там и оставила, лишь матрас тощий бросив, словно псу какому.

Растянулся Ормгейр на куцем набитом соломой матрасике, думал уж заснуть, лишь бы рожу хозяйки не видеть, да не тут-то было.