Одним глазком

— И буду приезжать так часто, как только смогу.

— Можешь, останешься, родная? — со слезами в голосе спрашивает мама.

— Не могу, — теперь уже рыдаю и я. Отчаянно, как не плакала никогда.

И где теперь найти мне место, чтобы моя душа успокоилась? Тут остаться, или к Алене с Иваном вернуться? Или… к тому, кто не стал меня удерживать ничем. Кто выгонял и ни слова не сказал о том, что сам чувствует ко мне. Кроме «Я уж решил, что на мальчиков западать начал».

«Вот и отпустил, потому что не любит», — говорила Аленушка.

Гоня шевелится в кармане, я обняла маму на прощание — и шагнула прямо в Явь, на порожек отчего дома.

 К родителям своим, что тоже ждут и тоскуют. Что на пороге ждут!

— Мне Морана все рассказала, — сердито выговаривает Алена Ивановна.

— Аленушка, свет очей моих, — зовет ее Иван.

И ведь так сказал, что понятно стало — не пустые это слова, истинное чувство за ними стоит.

— Покорми, — и протягивает ей мальчика махонького, с глазами серыми, да волосами пшеничными.

— Конечно, первым делом мы решили, что тебя Кащей украл, — вздыхает Аленушка, вернувшись и покормив сына.

То есть как бы моего брата!

Я шестнадцать лет прожила словно в тумане, а теперь у меня дом, да не один, и семья, да не одна. Было от чего голове закружиться. Всю свою жизнь я думала, что мама у меня есть, а отец погиб, потом поняла, что я неизвестно чья.

А теперь выясняется, что я дочка Аленушки и Иванушки.

— Хорошо хоть, Иванушка — не козел, — вырвалось у меня, а отец — мой отец! — внезапно рассмеялся. Беззвучно, не хотел ребеночка пугать.

— Что смешного? — почти обиделась я.

— Смешного тут то, что двоедушником твой папа был достаточно долго, — улыбнулась Аленушка.

— То есть что, волком?

— Почти! Хвостом махал, по человечески разговаривал! А козлом он был по сути.

Женщина подложила кулачок под подбородок, закручинилась по-местному.

— Не переживай, отпустил меня Кащей, совсем отпустил, — вырвалось у меня.

— Правда? — Аленушка аж вскочила, а мне что-то было не до веселья.