Из Товарда в Ленциг

Его узловатые пальцы продолжали сжимать простой дорожный посох, на оголовье которого, словно птичий глашатай, восседал ворон по имени Корвейн. Тихо потрескивали поленья. Светила полная луна. Путники молчали, дожидаясь того момента, когда найдётся смельчак, кто первым позволит себе нарушить эту благоговейную тишину. Но такового не обнаруживалось. Казалось бы, что все, кто той ночью, сидя в лесу у костра и слушая сказы безымянного старца, порешили, что слова на сегодня закончились. И если слова прорвут завесу этой невидимой тишины, то последние крупицы магии исчезнут, уйдут, улетучатся из мира.

          Рыцарь, именуемый Тальесом из Гонсарды, понимая, что эта тишина может продлиться вечно, решил взять на себя наглость нарушить безмолвное мгновение и отдать приказ сворачиваться спать, но, когда он открыл рот, его на этом непростом поприще нарушителя покоя, обогнал не кто иной, как милый мальчик Люго.

— Простите, достопочтенный старец, — тихо произнёс оруженосец. — А этот мальчишка-сирота… Он нашёл своего друга? Удалось ли ему исполнить свою клятву? 

— Прежде чем я дам ответ, скажи мне вот что, молодой человек, — с улыбкой отозвался Старик. — Веришь ли ты в Силу Арса? В истинные дороги судьбы, кои отыскать суждено не каждому? В дороги, что приводят к верным целям? Веришь ли ты, что если чего-то очень сильно хотеть, верить и знать, что именно это, а не что иное, является твоим единственным путём в жизни, то именно к этому ты в итоге и придёшь? 

Люго, видимо не в силах ответить, просто кивнул, глядя на старца глазами, горящими пламенем искренней веры и надежды.

— Тогда ты сам ответил на свой вопрос, милый юноша. 

          Казалось бы, ответ должен был удовлетворить любопытство паренька, но Люго захлопал глазами и обескураженно повесил нос.  

— Прошу простить меня, уважаемый старец, — влез на защиту оруженосца Тальес, — но вы всё ж не сказали того, о чем вас спросили.

— Кто знает, — загадочно улыбнулся Старик. — Это всего лишь простые сказки, у которых есть начало и есть конец, но, что было до и, что сталось после — неведомо ни мне, ни кому другому.