Рекламщик в ссылке для нечисти

Сняли, само собой, и пояс, и висевший на нём карман, а там он куколку носил. Если бабка туда заглянула, то знает, что он шарил в её доме.

Хотя кому ещё должно быть стыдно?

— Ну, я слушаю, — сказал Василий.

Начало истории он знал: у царя родился сын, хороший, пригожий, хоть снимай в рекламе детского питания, но прошла ночь, и его как будто подменили. Кого ни звали, никто не мог помочь, а вдобавок царице сказали, что виновна в этом Рада, сестра её названая, и Всеслава тому поверила.

— Ложь то была, — сказала Ярогнева.

— Собралась тогда Рада, да и пошла, отыскала меня в чаще лесной. Легко ли дался путь, то ей одной ведомо. Упросила меня о помощи, и пошла я наниматься в няньки царевичу. С подменышем-то, думала, быстро управлюсь и домой вернусь, а оно видишь как… Два десятка лет уж я в няньках. Рада с меня клятву взяла, что не уйду я, пока не помогу.

Василий поёрзал, натягивая одеяло на плечи. Его знобило. Бабка помогла, укутала, потом отошла к печи, погремела горшком. Видно, варила обед или ужин: пахло ухой.

Она отворила дверь пошире, чтобы дым выходил, подпёрла толстой палкой, села на лавку рядом с Василием и продолжила:

— Не подменяли дитя. Увидала я на нём проклятие, да такое, что и мне не распутать. Я и трогать его побоялась. Осталась при царевиче простою нянькой, о том, кто я такая, одна лишь Рада ведала. Пытались мы с нею сыскать виновного да понять, как проклятие то снять, только, видишь, и по сию пору не вышло.

— Ага, — сказал Василий.

— Верно я служила. Годы шли, Всеслава доверять мне стала, тайну поведала, нож показала.

Над ножом тем тряслась, верила: покуда его бережёт, хранит и сына.

— Так а чего ты ей правду-то не сказала?

— Правду!

Ярогнева рассмеялась коротко и невесело, разглаживая чёрную юбку морщинистыми руками.

— Иной втемяшит в голову, что ведает правду, и другой-то правды не примет. Говорили уж ей, находились умники… Проклятья, правда, они не чуяли, но видели, что не подменыш. Говорили о том. Гнали их с позором. Сказала бы я, и чего бы добилась? И меня бы погнали.

Тут не говорить, делать следовало, да я не знала, что делать.

Помолчав, она глухо прибавила:

— Раде, вон, и муж её не верил. Тоже сказал, мол, подменыш, в дело это не суйся. Там у них и дочь родилась, Марьяша. Царица тут и вовсе на Раду взъелась, озлобилась — её-то дитя, мол, не подменили, её-то беда миновала! Да только Рада её боль чуяла, как свою, уж всё бы отдала, чтоб помочь. Да, вишь, от прежней Всеславы да от дружбы-то их за годы ничего и не осталось.