Немного о пограничниках, котах и портянках

Уф, тяжко быть холостым офицером в такой дыре! Впрочем, женатым еще хуже, избави Радужные боги от такой доли...

Ивар вышагивал по комнате, как тигр, запертый в клетке. Рыжие брови насуплены, губы сжаты, кулаки стиснуты. Сдается мне, от своей безрассудной идеи он не откажется.

Счастье еще, что сплетни о предмете обожания прошли мимо его ушей.

Он обернулся ко мне стремительно, словно ожидая нападения.

- Ивар, - вздохнул я, усевшись на лавку, и стянул через голову грязную рубаху, - ты же понимаешь, что это безумие?

- Почему? – глаза его сверкали голубым огнем.

- И что? – не понял я, отбрасывая рубаху, и вынул из сундука чистую. Признаюсь, в любовь с первого взгляда я не верил. Мне, в отличие от Ивара, уже давно не восемнадцать. – Полагаешь, господин полковник умилится и вас благословит?

- Н-нет, - Ивар запнулся, потряс головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее видение «умиленного» полковника. Боюсь, больная печень (а я регулярно пользовал полковника травяными сборами, особенно после праздников) уже не позволит бедняге столько выпить.

- Ивар, - перебил я, - ты считаешь, что полковник охотно выдаст дочь за обычного рядового?

- Нуууу, - он стянул фуражку и взъерошил волосы на затылке. Приободрился: – А может, я совершу какой-нибудь подвиг? В легендах же так всегда!

- Ивар, сейчас мир, - терпеливо напомнил я. Правду сказать, мир был худой (я бы даже сказал, изрядно прохудившийся, как старый мешок), но наш король все равно считал, что это лучше доброй ссоры. – Какой еще подвиг?!

- Ну, мало ли, - неопределенно отмахнулся мальчишка.

Оставалось лишь вздохнуть и предоставить Ивара своей судьбе. Рано или поздно мальчишке надоест биться головой об стенку, тогда и поговорим...

Надо признать, что я здорово недооценил его упрямство (а заодно и твердость лба), в чем и убедился три дня спустя.

В то утро разбудил меня грохот. Кто-то ломился в дверь.

- Господин лекарь! – позвал грубый голос.

- Слушаю вас, - произнес я, отодвинув засов, и украдкой зевнул. – Что случилось?

Стоящий на пороге капрал Леренс тщетно пытался придать своему грубому, точно вырубленному топором, лицу почтительное выражение.

- Вас, того, зовут! – косноязычно объяснил он.

Пахло от него кислой капустой, да так сильно, словно Леренс делал из нее компрессы.

Впрочем, трепетная любовь капрала к этому ценнейшему продукту ни для кого тайной не была.