Нундан Токкэби

Гулко запирались сёдзи, хихикали гравюрные гримасы львов и обезьян, сгущалось марево, прошлая жизнь казалась нелепой выдумкой. Юра сомневался, что прежде видел солнце и росу, что мёрз и согревался, чудилось ему, что много лет назад вместе с отцом он очутился в проклятом Нундане, вместе с отцом стал метаморфозным нечто. А игры с оборотнями, карманные деньги от божеств, продажа волшебных амулетов наудачу, усердная учёба вопреки вседозволенности, добрая спасительница – сказка. Сказка, нашептанная отравленным сознанием.

***

Лида Ким прервала трапезу коридоров, как лай собак прерывает грёзы. Ноги её не вязли, фонари не смели гаснуть, пауки раскачиваться, а сёдзи раскрывались столь поспешно, что лязг их сопровождался россыпью искр. Предельное раздражение туманило рассудок. Трепетали гравюры, затихли силуэты от эха поспешных шагов хозяйки в чьей исполинской тени меркли и львиные цари, и воинствующие небожители. Ни в государствах дня, ни в царствах ночи тень Лиды Ким не преображается в горбатого уродца, не устрашает остриём шипов и бесконечностью саламандрового хвоста.

Но коридоры наблюдали то, что их госпожа слепо не замечала.

Память проклятых богатств куда более долговечна, чем любой из их хозяев-чародеев. Запечатлённые на бумаге вещие ящеры, разрушающие пагоды крокодилы, канатоходцы с пылающими веерами, проповедники в неугомонных шляпах-вещателях, сражающиеся на каменных кинжалах вороны и иные суетливые и провинившиеся помнили необузданного собрата по несчастью, чей панцирь не брали ни серебряные стрелы, ни заговорённые мечи.

Помнили его страсть и гордость, отчаянье и ярость, проклятия и обещания, которыми он осыпал головы, загнавших его в сети, небесных праотцов и праматерей. Потому содрогались, забивались в углы от соприкосновения со скрюченной тенью, чьи тернии рассекали ткани и бумагу…

Когда лисица потянула Лиду Ким к запретному месту, говоря, что Юра для разнообразия решил стать закуской, женщина поспешила устранить проблему. Гадала и предполагала, что могло заманить мальчишку.

Запертые не воют, не скулят, заклинательные таблички на устранение шума регулярно заменялись на более прочные, голос гравюрных чудищ смертный негодник не слышал до сих пор. Разве другие смертные прыгают ни с того, ни с сего в пасть штормовому морю? Отчего тогда Юра прыгнул?

В красных лучах женское лицо и длинные волосы немногим отличались от акварельных изображений чудищ, а голос, что был слышен в самых отдалённых углах, искажаясь эхом, походил на зловещий рёв.