Маскарад

Служение Мельпомене оказалось подходящим занятием для вампира. Чтобы не привлекать к себе внимания, нужно было всего лишь не задерживаться в одном городе больше одного-двух сезонов, вовремя менять сценические имена да не слишком нравиться публике.

До сих пор всё это вполне ему удавалось.

Бледность и потусторонний огонь в очах сами по себе составили Елистрату трагическое амплуа и некоторое инфернальное обаяние. Но, будучи принужден всякий день до волчьих сумерек отсыпаться при занавешенных окнах, он никогда не репетировал, страшно врал текст и путал входы и выходы, отчего прослыл среди актерской братии заносчивым ослом, а между антрепренерами – человеком ненадёжным.

«Русский талант не может не пить!» - пылко соглашались, сами не зная с чем, сволочи рецензенты, которых трагик иной раз брал за пуговицу в буфетах, но потом всё равно норовили в печати обругать его побольнее.

В сущности, фельетонный образ заносчивого осла-трагика, пьющего горькую, долгое время целиком держался на одном Елистрате – подобно тому, как в одном театре римские легионы в «Цимбелине» изображал один-единственный пожарный, которому наказали начистить шлем и бегать побыстрее.

Излишне говорить, что ни водки, ни воды вампир в рот не брал.

Да и актер из Елистрата был не такой уж плохой. Он имел воображение, за тридцать лет в искусстве составил на искусство кое-какие взгляды и много добра сделал уж тем, что, произнося: «Олень подстреленный хрипит, лань, уцелев, резвится» - не пытался изобразить ни лань, ни оленя.

II

Женщинам Елистрат нравился чрезвычайно, - и они ему тоже, хоть и несколько по-другому.

В лучшие времена дамы и барышни, выпитые Елистратом, тотчас рассыпались в серебристую пыль, как смятые бабочки-капустницы. Но в последние годы испепеляющая сила его проклятого дара пошла на убыль, и Елистрату приходилось уже беспокоиться о сокрытии бренных останков, что было весьма досадно.

А недавно с Гориным-Гореваньевым произошло сокрушительное, невообразимое фиаско: последняя выпитая им жертва совсем не умерла, а, похворав с неделю, уехала в Петербург и поступила на Высшие женские курсы.

Что бы там ни говорили о вампирах, Елистрат не был бессердечен и потому не мог ее с этим не поздравить. Но неудача раздирала его грудь так, как не сумел бы осиновый кол.

В тот вечер Елистрат не поехал к себе на квартиру и охотиться тоже не мог.