Пелагея и прочие недоразумения

Замок надменно скривился, поворчал – и его поверхность сделалась такой же гладкой, как до злосчастного удара.

- Ты был прав, - сказала Юлиана. – Мы сидим в заколдованной тюрьме. И никому, кроме гадкого карлика, замок не отпереть.

Она чуть было снова не затянула песенку про тех, кого выносят ногами вперед. Но ее остановила Пелагея.

- Гляди! – благоговейно прошептала она. – Тот самый кот!

Кот по кличке Обормот, черный, как сажа, и невоспитанный, как дикие жители подвалов, отлично знал себе цену. Он не спеша прохаживался вдоль камер, точно был самым главным охранником.

Неприятности заключенных его явно не интересовали. Зато котом заинтересовалась Пелагея. Она просто обожала пушистых зверьков, а потому без раздумий протянула сквозь прутья руку с кусочком хлеба.

- Кис-кис-кис! – позвала она.

- Зря стараешься, - тоскливо сказала Юлиана. – Толстые коты всегда привереды. На него не то что хлеб, даже ветчина не подействует.

Пелагея показала ей язык.

- А вот и нет, а вот и нет! Котик-то исчез!

Действительно, от Обормота на дорожке не осталось и следа.

Поэт собственными глазами видел, как испарилась сперва голова, а за нею туловище, лапы и хвост.

- Сначала говорящий замок, потом исчезающий кот, - дрожащим голосом проговорил поэт. – Я совершенно точно спятил!

А кот между тем очутился в камере Пелагеи и Юлианы.

- Это ты сидел у ювелира на коленях в прошлый раз? - обратилась к нему Пелагея. – Хоро-о-оший котик. Хороший... Ай! – Она отдернула руку, потому как Обормот вздумал выпустить когти.

– Хороший, но царапучий.

- А ты не гладь! Тогда и царапаться не будет, - назидательно сказала Юлиана. Она сидела, прислонившись спиной к решетке, и вздыхала о гамаке с теплым пледом да о дожде, что круглые сутки стучит по крыше.

- А как чудесно гудел камин! – нечаянно произнесла она вслух.

- Скучаешь? – участливо спросила Пелагея. – Дай срок, вернемся домой и затопим печку, как в былые времена!

Ей вдруг представилось, что в тюрьме они томятся не день и не два, а все двадцать лет. Время во владениях ювелира текло иначе.

Иногда за час пребывания по ту сторону чердака на земле можно было пропустить целый год. А иногда одна земная минута оборачивалась десятком лет в зонтичных плантациях.

Обормот жалобно замяукал и потерся черным блестящим боком о юбку Пелагеи.

- Что, стыдно стало? – с укоризной сказала Пелагея. – Своих царапать стыдно. Да!

Но кот не ограничился одним лишь мяуканьем. Словно бы в знак раскаяния, он лизнул красовавшийся на руке порез.