Всё хорошо, что хорошо кончается

— Н-нашли к чему придираться, абчхи! Нам ведь важдо сейчас не выглядеть красиво, а выжить. Г-гилберт, ты делай, что надо.

— Сейчас, — ворчит мой друг, всё ещё прикрывая лицо. — Слова только вспомню. Эй, кто толкается?

Никто из нас не отвечает, и потому Гилберт спрашивает ещё раз:

— Сильвер, это ты сейчас толкал меня в спину?

— Я-а з-залед-денел и не могу даже пошвелить языком к-к следует, — пытаюсь ответить я, — н-не то что в спину толкать кого-то.

— А что тогда это было? — настораживается Гилберт.

Тут же вскрикивает и Тилли, сидящая справа от меня, а вслед за этим я будто бы слышу человеческий голос, заглушённый порывами свистящего ветра.

В следующее мгновение кто-то тянет меня вверх.

— Плохое место, чтобы спать! — слышу я. — Идём, идём! Йарру, веди остальных!

Глава 11. Я всегда не против ужина и сна

Путь, который мы проделываем потом, я запоминаю плохо. В памяти остаются лишь холод, боль в замёрзшем теле, алые вспышки перед глазами и какое-то странное чувство. Кажется, будто я умру, но вроде бы уже всё равно, и даже хочется, чтобы меня никуда не тащили, а оставили в покое, позволив свернуться в снегу, укрывшись шарфом.

Мы входим в какой-то дом, с меня стягивают промокшую и задубевшую одежду — я этого почти не чувствую — и надевают что-то сухое. Думаю, если бы мне сейчас переломали пальцы, я даже не ощутил бы этого.

Нас усаживают у огня, укрывают одеялами, и лишь когда мне протягивают кружку с дымящимся питьём, я начинаю немного чувствовать пальцы и не могу сдержать стон боли. Неужели всё-таки переломали? Тот, кто хотел меня напоить, всё понимает и сам подносит выдолбленную из дерева посудину к моим губам.

Отхлебнув что-то тёплое, напоминающее по запаху хвойный лес, я наконец проявляю интерес к месту, в котором очутился. Подняв глаза над кружкой, я встречаюсь взглядом со стариком, внимательно наблюдающим за мной.Пляшущий в очаге огонь, единственный источник света здесь, выхватывает из сумрака его лицо с крупными угловатыми чертами. Кажется, будто оно наспех вырублено из дерева, и тёмная кожа, покрытая грубыми морщинами, словно засечками, лишь усиливает это сходство.

Поседевшие волосы, в которых ещё заметны тёмные пряди, волнами спадают на плечи. На лбу они перехвачены ремешком, сплетённым из кожаных полос.Старик одет во что-то вроде рубахи из тёмно-серой шерсти, с широким воротом и без пуговиц.

— Нииуш, — говорит он мне.Светло-голубые, почти белые глаза прищуриваются, от уголков разбегаются лучики морщинок.

В изумлении я поднимаю брови.