Я вам не ведьма!

К счастью, ее отвлекли:

— Ой, Щиц идет! — Улыбнулась она и замахала в окошко руками, как ветряная мельница.

От нее вяло немного театральным, искусственным, но тем не менее светлым позитивом, поэтому я к ней присоединилась, несмотря на то, что чувствовала себя при этом очень глупо.

Но мне тоже хотелось вот так улыбаться. Как глупая девчонка.

Зря, конечно. Потому что первым вопросом, которым Щиц задал, когда к нам поднялся, был не «как дела» или «хорошо ли вы спали». Он покосился на мою руку и вздохнул.

— И где ты так порезалась?

Я помахала перебинтованной рукой.

Я не рассказала о ночном приключении Бонни — с чего бы мне делиться этим с Щицем? К тому же придется объяснять Бонни, почему я не поделилась с ней сразу же, а я и сама не знаю…

— Осколки собирала голыми руками.

Щиц укоризненно взглянул на Бонни. Та пожала плечами.

— Иногда легче дать порезаться.

Я скривилась, но ничего не сказала, признавая за Бонни право отчитывать меня сколько угодно. Рука-то вот она, саднит, бедная.

— До завтрака еще полчаса, — вздохнул Щиц, — пошли, сходим в медпункт, и тебе там…

— Она не хочет в медпункт, — перебила Бонни.

Повисла тишина. За окном чирикала белка… или птичка, кто там чирикает? Белки вроде бы цокают? Или стрекочут? Ой, какой интересный потолок, трещины на побелке складываются в звездочку, а в дальнем углу и вовсе похожи на пятый символ алфавита хашасса, и…

Бонни сидела, сложив руки на коленях и выпрямившись. Идеальная ученица, примерная девочка. Высматривала что-то в окне, чуть ли не насвистывала, старательно пряча ехидство.

Но, несмотря на то, что я видела только пучок ее русых волос, ухо, щеку и самый кончик носа, я нутром чуяла ее старательно сдерживаемое хихиканье.

Щиц снова вздохнул.

Как-то он сегодня пришел… грустный? Раздраженный? Еще более сгорбленный, чем обычно, под глазами вот такущие черные мешки, волосы сальные и, похоже, расческа их и не касалась, максимум растопыренная пятерня.

Щиц побарабанил длинными пальцами по краю медного котла, на который опирался, ладонями, — от стула он отказался, побоялся, что заснет, наверное, — еще немного подождал, пока кто-нибудь из нас соизволит сказать хоть слово.

А потом сказал:

— И почему ты не хочешь в медпункт, Еленька?

Сказано это было с таким безграничным смирением в голосе, что мне тут же расхотелось отвечать. Будто я маленькая девочка, и все мои возражения — очередной глупый каприз, и все.

Я начинала уставать от этого его снисхождения.