Молчание Сабрины 2

Глядя на плачущую гадалку, Сабрина поймала себя на том, что не понимает, как ей относиться к этой женщине. Как к подруге по несчастью? Как к пособнице злодея Гуффина, от которой тот избавился за ненадобностью? Или же как к шпиону, подосланному к кукле, чтобы выяснить, что она такое знает и что планирует делать?

«Может быть, – подумала она, – мадам Шмыга сейчас прикидывается, а на самом деле она – мой тайный тюремщик? Пытается заручиться моим доверием, чтобы потом предать и выслужиться перед злобным шутом?»

Сабрина слышала, как хлопнула дверь (предположительно) полосатого фургончика.

– Что же я наделала? – осипшим от рыданий голосом продолжала произносить одну и ту же фразу гадалка, словно позабыла все остальные слова. От слез намокло не только ее платье, но даже волосы, да и вообще мадам Шмыга была так безутешна, что кукле стало ее жаль.

«Вспомни! – одернула себя Сабрина. – Бульдог Джим тоже казался очень хорошим. И что из этого вышло? Не жалей ее, она во всем виновата не меньше, чем Проныра и Заплата».

– Вы не знали, что он задумал всех убить? – жестоко спросила Сабрина.

Это были первые слова, которые она сказала этой женщине. По сути, с самого своего появления в «Балаганчике Талли Брекенбока» они с гадалкой не обменялись и приветствиями. Вероятно, мадам Шмыга и вовсе считала, что эта кукла в зеленом платье говорить может разве что заученные реплики и годится только на зачитывание наизусть каракулей Брекенбока.

– Что? – Мадам Шмыга подняла мокрый взгляд. Ее круги под глазами расплылись кляксами по всему лицу. Если она и играла, то бесспорно делала это просто невообразимо, невероятно талантливо, и тратить ее дар на карнавальное гадание для зрителей перед представлениями и после них иначе, как глупостью и кощунством, было и не назвать.

– Вы не знали, что он задумал всех убить? – Сабрина повторила свой вопрос. На этот раз он прозвучал уже не так неожиданно резко, но менее жестоким его смысл не стал.

– Конечно, нет! – Мадам Шмыга уставилась на Сабрину с таким отчаянием, будто перед ней оказалась вдруг не кукла, а строгая нянюшка, в то время как сама она была провинившейся девочкой-воспитанницей.