Домовой из лифтовой и другие всякие

Прощаться не будем. Не забудьте угли залить, – и Анна скользнула с обрыва по крутейшей тропке к воде.

– Да, уж, не забудем… – проскрипел леший и тоже поднялся. 

Рассветная полоса на востоке становилась всё ярче. Мы прибрались у кострища, тщательно залили угли из деревянного ведёрка, появившегося неизвестно откуда около одного из брёвен, и по той же тропинке, что и Анна отправились вниз к реке.

Спуск был просто чумовой, по почти вертикальному обрыву, цепляясь за кусты, росшие вдоль еле заметной тропки, змеящейся сверху вниз.

А подниматься-то как? И осадил сам себя – пацаном ведь лазил по этим обрывам вверх-вниз и не заморачивался! Ну и что, что пенсионер, вылезу.

До воды оставалось ещё метра три и тут снова лежало упавшее дерево.

– Во, места в президентской ложе! – заявил Мотя и уселся на ствол. Мы пристроились рядом. Рядом журчала вода, слышались какие-то шорохи, но тут внизу было ещё темно. 

И вот сверху прямо в глаза брызнули первые лучи солнца, осветили изгиб речки, переходящий в тёмный омут, луговину на том берегу, кусты на этом и мавку, сидящую на том берегу омута, откинувшуюся назад и подставившую первым лучам лицо с закрытыми глазами.

А потом полилась песня… Нет, не так – ВОЗНИКЛА ПЕСНЯ. Она была везде, и в ней было всё. В ней журчала вода, и пел соловей, шумели тёмными кронами вековые сосны, и шелестела ещё зелёная озимь в поле на том берегу. В ней был детский смех и грустный вздох матери, провожающей сына во взрослую жизнь, раскаты дальней грозы и строчки дождевых капель по молодым листьям.

В ней был слышен рост трав и плеск играющих на перекате радужных мальков. И даже где-то вдалеке влившийся в неё звук мотора не испугал песню, а вплёл своё звучание в общее полотно и растворился в нём.

На звук мавкиной песни из кустов к самой воде вышли лоси. Огромный бык и три лосихи вышли и застыли тёмными изваяниями, а потом стали шумно пить и фыркать от удовольствия. И эти звуки тоже не были лишними в песне, плывшей как туман над речкой и укрывающий всё живое вокруг, роднящей между собою всё, что слышало эти звуки.

Матёрый волчище вышел из кустов чуть ниже омута по течению, лёг и положил крупную голову на сложенные мощные лапы, ветер закружился над водой, подпевая.

А мы сидели и, затаив дыхание, слушали, боясь даже шелохнуться, чтобы не разбить это всеобъемлющее хрустальное звучание. Возникло непреодолимое желание подойти поближе, заглянуть певице в глаза, прикоснуться к её руке.