Вне памяти

Человек спешивается с мула рядом со мной и, радуясь чему-то своему, улыбаясь, спрашивает:

— Куда ведёт тебя Создатель, плакальщица? Не помочь ли тебе?

— Как хочешь, — бесцветно отвечаю я, смотря в землю. — Всеопаляющий нашептал мне встретить судьбу в Акко, туда и иду. Мне спешить незачем…

— Да славится Создатель во веки веков, — положа руку на сердце, кланяется человек и осеняет себя знамением колена Бенони; я едва заметно выдыхаю, поскольку нравы колена Бенони сходны чем-то с нравами шомроне, из которых вышел наш Кхерев, и бояться мне нечего.

— Меня тоже судьба ведёт в Акко. Не разделишь ли со мной невзгоды, плакальщица? Вижу, ноги твои стёрты и больны, как бы не утекла через них тень твоя к Всетворящему раньше отмеренного.

— Не буду ли я в тягость тебе, сын колена Бенониева? — сомневаюсь я.

— Никогда, — говорит он и помогает мне усесться верхом. Сумы мои он закрепляет поверх своих, и дальше мы движемся вместе.

Он такой смешной и говорливый, этот встречный путник, и я слабо улыбаюсь, слушая его речи; он рассказывает, как случилась в Ершалиме смута — шомронин сражался насмерть и выкликал всё имя осуждённой недавно девушки, которую казнили на Судилище перед светлым праздником Шикхур, а потом бросился на свой меч и истёк кровью, как с высокой Цаса-башни шагнул вниз укутанный по самые глаза таме, не оставив после себя ни единого слова, и как он лежал на древних камнях и поил своей кровью, мёртвый и переломанный; я опускаю голову и стараюсь не плакать, потому что мне снились их судьбы, мы делили с Големотворцем страшные сны о конце пути Кхерев, Раскаявшегося и Отца — о последнем, правда, мой попутчик не говорит ничего, и значить это может две вещи: либо неизвестна ему трагическая кончина, либо не хочет меня ничем пугать или страшить; я слушаю его ворчание на жителей Асарефа и тихо соглашаюсь, что почтительная и чтящая традиции девица из этого города не всегда хорошая жена, я устало смотрю на стоянке, как он омывает мне ноги и осторожно вытирает их мягким полотном, я послушно ложусь туда, куда он сказал, и закрываю глаза — но о своих сумах я не забываю, прижимаю их к сердцу во сне.

На рассвете мы собираемся и движемся дальше; я снова еду на муле, мои робкие возражения отметаются, потому что «из колена Бенони ни один муж, способный держать оружие и создавать големов, не даст женщине ханнауд, будь она хоть таме, странствовать с такими ногами», и потому мне приходится смириться.