Вне памяти

Мне нравится представлять, как я незамеченной пройду мимо смуглых ромаим в медной броне и со светлыми плащами, положенными их воинам и стражам, и мимо бородатых мастеров големов, которые наверняка будут там вместе со своими творениями ждать двоих беглецов, а я буду одна, с истоптанными грязными ногами, в одеянии плакальщицы, с сумами, куда никто не станет заглядывать: обычай запрещает, а потому я спокойна насчёт книг; как согнусь, проходя под Аркой Смирения, Анавав, и нырну в пёструю толпу, где легко потеряться, незаметно куплю ярких и разрисованных тканей для новых одеяний, почтительно замру у курительниц тех, кто торгует святой пищей, поднимусь по ступеням в храм Творца и упаду у алтаря на колени, вознося молитвы и плача, плача, плача; никто не посмеет выгнать меня, разве что спросят, о ком я так горько рыдаю, и я отвечу им ложью, а может, и промолчу, и потому я облегчу хоть немного свои страдания, выскользну прочь и пройдусь по святилищам других — нет никаких богов, утверждает мой народ, и потому у нас не преследуют иные верования, поскольку кто знает, кого они зовут богами — где принесу бескровные жертвы ради Неё, а потом…

Кашляю и прикрываю лицо рукой: пустоши, полные песка и солнца, открыты ветрам, как кедешот у святилищ — женщинам и мужчинам, готовых принести жертвой желания своей плоти; задумываюсь, заходить ли туда — я никогда не чувствовала желания возлечь с мужчиной или с женщиной, да и нельзя целителям: мати моа упоминала, и учивший меня Йебуль, и патриархи колена моего, что возлёгший по зову плоти своей целитель лишается постепенно своей силы, потому что за каждую ночь в объятиях того, к кому взывает тело, ополовинивает её — и потому мне сложно решить, приносить ли жертву у кедешот или не стоит, поскольку умения мои могут понадобиться много раз после моего бегства.

— Эй, плакальщица! — слышу оклик за спиной. Поворачиваться страшно, но всё же я, осторожно переступая по камням, делаю небольшой круг: пусть окликнувший меня думает, что стёрты ноги, что неумна я, неуклюжа и жалка.