Время Крысолова

И сообщил, что он уже пробовал — не далее, чем в сегодняшнем сочинении. Это признание привело Халька в полный ступор. Если это была ложь, — такого уровня! — то какова же тогда правда?! Непонятно зачем, видимо, чтобы снять остроту момента, Хальк принялся пересказывать Киру свою последнюю сказку — если можно было так ее назвать. Про то, как сказка научилась защищаться и создала свое абсолютное оружие.

— ... И тогда приходит время Крысолова.

Он не сразу понял, что кроме них с Кириллом, в кухне еще кто-то есть.

— Мальчик, выйди, — сказала Джемма и посторонилась, пропуская.

— Ну, я вас поздравляю. — Она уселась на подоконник, точно в той же, что и Кирилл, позе. Подол узкой, с разрезом юбки задрался, основательно выше колена обнажив крепкую ногу с тонкой лодыжкой. Кружевная подвязка, черные в сеточку чулки, высокие ботинки на шнурках, из дорогой кожи... Хальк переглотнул. Ему вдруг сделалось жарко.

— С чем?

— Да хоть бы с ожидаемым прибавлением семейства. Кстати, а где ваша жена?

— Я отправил ее в Ле Форж.

— Она себя плохо чувствует?

— Вас это не касается. Извините.

Джемма поерзала, усаживаяь поудобнее. Хальк вдруг подумал, что она похожа на кошку — не так, как Алиса... на холеную сытую кошку, которая таскается по помойкам исключительно для развлечения. Чтобы потом как следует ощутить прелесть домашнего уюта. Мразь какая... не Джемма... о господи, откуда Алиса их берет вот таких?.

Джемма потянулась, взяла чайную чашку. Помешала, стараясь не звенеть ложечкой, сахар. Сделала несколько мелких глотков.

— Рукописи и отчеты — потом, — сказала она и поставила чашку на подоконник.— Подите сюда... Саша.

...Взлетает он, серебрист и наг,

И бомба в нем говорит тик-так.

Момент — и все покрывает мрак...

А дальше — не наше дело.

Потревоженный случайным сквозняком, спорхнул с кухонного шкафа самолетик, сложенный из пожелтевшей газеты. Шурша крыльями, осторожно спланировал на подоконник. На покоробленной бумаге все еще отчетливо читались буквы. Эйле, почти десять лет назад. Некролог. Длинный столбец имен, теряющийся в бумажных складках.

Иногда чужие смерти становятся тем, что помогает человеку опомниться и не совершать глупостей – сверх того, что он уже сделал.