Время Крысолова

На самом же деле боль в челюсти вспыхнула искрами, заполняя голову, и бессознательно захотелось ударить в ответ. Вот только наручники помешали. Закричать Лаки тоже не смог — не из-за челюсти, это бы его вряд лиостановило; просто чья-то сильная ладонь зажимала королевскому шуту рот.

— Так, хорошо, — сообщил из темноты неотчетливо знакомый голос. И Лаки смиренно подумал, что если уж так начали складываться события – сперва полузнакомые голоса во тьме, потом битье по лицу, то ничего с этим не поделаешь. Такова структура момента, как любил говаривать в свое время Хальк.

— Хорошо, — повторил голос. — Ты очухался.

В том, что это и вправду хорошо, Лаки усомнился сразу же, как только сообразил, где он находится. За свою недолгую придворную карьеру был он в казематах Твиртове всего единожды, но запомнил ощущение давящей на тебя каменной громады, от которой душа сворачивается жалким комочком, навсегда.

Забавно, но когда ты висишь, прикованный за запястья к склизкой стене, это ощущение прорастает в тебе совсем другими зернами.

Он не помнил, что последовало за тем, как Гай Сорэн его ударил. Но если рассудить здраво, единственным разумным поступком в той ситуации было Лаки просто удавить. Почему этого не сделали сразу? Какой резон оставлять в живых человека, ставшего невольным свидетелем убийства – причем едва ли Гай не понимал, что речь идет не о банальной уголовщине, а об убийстве первого лица в государстве.

С другой стороны – если государыня убита, то судить преступника за это больше некому.

Дворцовый переворот – такая странная штука…

В одиночной камере, где Лаки пришел в себя, было темно, слышалось чье-то дыхание, тусклое звяканье металла о металл, чьи-то руки бесцеремонно, но вполне профессионально касались избитого тела. Потом Лаки показалось, он падает, — но упасть ему не дали, подхватили под локти, уложили, так же профессионально ощупали.

— Марьян? – спросил из темноты все тот же глуховатый голос.

— Нет, суставы вправлять не надо. С дыбой они не успели…

Сколько их тут? Никак не меньше четырех человек: один «предводитель», потом этот Марьян – видимо, медикус, еще двое, которые снимали его со стены…

— Ты соображаешь? — поднеся Миксоту под нос что-то остро пахнущее, спросил «предводитель». И Лаки опять подумал, что где-то, причем совсем недавно, уже слышал эти мягко повелительные интонации.