Время Крысолова

Крича, что андел Лиза никогда не выскажет ему горькой правды, но у нее, слава Богу, есть подруги. Честные. И что до государыни она дойдет и в Синод напишет и аборт сделает... то есть, уже сделала, а в Синод все равно напишет!

***

— Каков гусь, — с отвращением изрекла Марфа, отстраняя от пунцового уха трубку. — Я говорила, я же предупреждала! И не вздумай рожать от этого мерзавца!

Надо было возразить, как-то с Марфой поругаться, но не было сил. Из трубки слышался женский голос, который убеждал «мерзавца», что все чепуха, бабские выверты, ничего эта клуша с собой не сделает, пострадает и вернется домой, и будет он счастливо гладить пеленки через полгода.

— Все, — объявила Марфа и клацнула трубку на рычаги. — Раздевайся. Нечего сопли разводить. Потом спасибо скажешь.

Дохтур не вошел, а вкатился, и заклохтал, как наседка. Потирал пухлые ручки и отвешивал барышням комплименты, попутно обещая, что все будет конфиденциально и стерильно. И совсем не больно!

— Вы мне, милая, водички полейте, — подскакал он к Лизе и отечески потрепал по щечке: мол, бледная.

— Я полью, — сказала Муся. — А она пусть раздевается.

А потом выяснилось, что хлопоты были ни к чему, что “положение” у Лизы совсем не “интересное”, и дохтур выпрямился, разочарованный не меньше, чем она сама. И закудахтал, осел старый:

— Ничего страшного, барышня, не переживайте, вы такая еще молоденькая, все еще у вас будет...

Лиза села, оправляя юбку, багровая от стыда, с искренним желанием удушить на месте и медикуса, и Мусю заодно.

— Не рыдай! — закрыв дверь за врачом, объявила цензорша. — Я ему этого так не оставлю! Я прошение подам, и вас разведут.

И после этих слов получила по напудренной белой мордочке маленькой, но крепкой ладонью.

Часть 2. Невольные каменщики. Глава 5.

Музыкант играл на скрипке, я в глаза ему глядел.

Я не то чтоб любопытстствовал – я по небу летел.

Я не то чтобы от скуки – я надеялся понять,

Как умеют эти руки эти звуки извлекать

Из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил…

Б.

Глава 5.

Сентябрь 1896 года.

Эрлирангорд.

Конверт был похож на кремовое пирожное: розовый, узкий, весь в цветочных виньетках и финтифлюшечках, и на столе, посреди скопища бумаг, рядом с тяжелой бронзовой чернильницей и лампой, смотрелся дико – как дамские подвязки на флагштоке броненосца «Аглая». При виде это чуда полиграфии Гай Сорэн ощутил приступ мгновенной и острой тоски и досады.