Время Крысолова

— … Раздевайся! Черт тебя возьми!!

— Это что — изнасилование?

Он перестал мерить шагами комнату. Замер у окна, потом с грохотом рванул створку. Заклеенные на зиму рамы отошли тяжело, с треском, посыпались чешуйки старой краски.

У него было такое лицо, что Лиза испугалась. Ей показалось, он вообще не видит ее. Как будто она растворилась в теплом оранжвом свете лампы, укрытой клетчатым платком. Перестала быть. Морок, вылепленный чужим воображением. Если бы в эту минуту она взмахнула рукавами халата и взмыла под потолок, Хальк и то удивился бы меньше.

Он прищурился и созерцал ее, как застывшую в янтаре мошку. Правая бровь на его лице была выше левой.

— Алиса, — наконец сказал он. — Какие точные формулировки... Алиса.

И тогда она взорвалась. Она кричала, что он сумасшедший, что мир не может ограничиваться одним человеком. Что, за недоступностью этой стервы, которая сломала жизнь им обоим, он способен любить только химеры. А она живая! И она не виновата!..

— Лиза? — спросил он, точно очнувшись.

Хотелось плакать — от страха за него и жалости к ним обоим.

— Наверное, я его ненавижу, — едва слышно проговорила Лиза.

***

— Не снимай, — сказала Джемма. — Это меня.

— Угу. Дождемся, пока стукнут прикладом в дверь.

Белый, словно разомлевшая невеста, аппарат трезвонил, подпрыгивала трубка. А Джемма не торопилась: знала, что все равно дотерпят, не на сносях.

— У людей работа, — сказал Хальк укоризненно, причем непонятно было, кого он имеет в виду, спеццентрал или телефонную барышню.

— Ты шатался черт знает где, а я теперь отвечать буду. — Она сдернула трубку и злобно заорала: — Да, это я!

По ту сторону трубки забулькало, донесся истерический дамский взвизг.

— Что вам, собственно, нужно?! — рявкнула мона Риварес. — Что?! Какая еще жена?!! Это тебя. — Она держала трубку на отлете, как хищную гусеницу, и на лице ее отражалась непередаваемая гамма чувств.

— Ну, скажи ей что-нибудь. Раз уж взялась.

— Что сказать?

— Что я умер.

Трубка выскользнула и закачалась, стукаясь о стену. Хальк лениво подхватил ее и морщась, слушал, как незнакомая мона величает его злодеем, мерзавцем, растлителем и прочая, прочая.