Время Крысолова

Если статью, то понятно. Мало кому понравится, если какой-то сопляк из местной “Вечерки” будет на первой полосе материть существующий в мире вообще и в государственной цензуре в частности порядок вещей. Пришли крепкие ребята из окружного департамента и намылили простодушному редактору шею. За невовремя проявленную смелость и гражданское мужество. С другой стороны, никто Пал Андреичу эту статью силком не пихал. А если взыграли у человека идеалы далекой юности, так за собственную дурость надо уметь отвечать...

— Почему? — переспросил шеф, устремляя на Михаила заплывающий синевой левый глаз.

Правый был закрываем платком из гуманных и эстетических соображений. — Не знаю, Миша, почему. Предчувствие у меня такое.

— Спасибо на добром слове, — вежливо откликнулся Михаил, отступая к дверям. — Я к вам девочек из машинописного бюро пришлю. И “скорую” вызову.

— Ага, — кивнул Павел Андреевич бодро. — Санитаров.

В приемной оглушительно пахло духами. Дорогими и терпкими, и запаха этого было так много, что в голове привычно и естественно, как на военных сборах, зародилась мысль о противогазе.

Михаил повел носом. Глициния и руан-эдерский сандал, дикое и, к несчастью, самое модное сочетание в этом сезоне. Если бы не племянница, о существовании которой Михаил вспоминал всякий раз с дрожью, он бы в этих дамских штучках не разбирался. А так приходилось. Потому как эти самые племянницы патологически обожают трясти дядюшек за карман и получать, кроме звонкой монеты, еще и подарки. И для чего ж им тогда воздыхатели?. .

— Что вы так морщитесь?

Михаил, как подстреленный, обернулся на голос. Юлечка, редакторская секретарша, обнаружилась вовсе не за столом, где ей как бы полагалось и быть, а на роскошном, обитом дорогим плюшем диванчике для посетителей. Короткая юбка барышни была задрана по того предела, о котором говорят, что ноги, значит, уже кончились, а юбка еще и не начиналась. Мона Юля сидела, вытянув эти самые ноги — в чулках разного цвета, — и постукивала шпилькой правой туфли о ковер.

— Нравится? — спросила она наконец, озадаченная его молчанием.

Михаил оторопел. А когда снова обрел дар речи, попытался выяснить, что именно должно ему нравиться: ноги, туфли, чулки, сама мона Юля или, может быть, диван, на котором она так живописно расположилась.

— Чулки, — сказала Юля, возмущенно тряхнув каштановой головкой. — Я достала по знакомству. Контрабандные, дорогущие — жуть... И не могу выбрать, какие лучше: персиковые или черные в сеточку.