Время Крысолова

Кирилл еще немного посидел на гранитном парапете, отделяющем широкую бетонную площадку перед центральным входом, поглядел на залитое багрянцем небо. Играть больше нельзя – смысла нет. Ни материального... ни морального. Впрочем, морального смысла – в том ключе, как это понимается мессирами из департамента печати и безопасности – в его действиях давно не было никакого.

Он спрыгнул вниз, в мятые одуванчики, быстро выгреб из футляра то, что удалось заработать за день – горсть медяков и несколько самых мелких купюр, ну и черт с ним, торопливо рассовал по карманам, уложил флейту в синий бархат.

Впрочем, моросить начало гораздо раньше. В прозрачных, синих апрельских сумерках текла с неба вода, пахнущая свежей зеленью… Кирилл стоял под вековой елью в сквере напротив здания департамента, смотрел, как падают между одетых юной листвой крон деревьев жемчужные капли, и думал, что это, наверное, последнее, что ему удастся разглядеть как следует.

Он так долго верил в то, что и сам он, и все, что он делает, не имеет никакого отношения к живому человеку. Просто существует… функция, вот заданы граничные условия и конечная цель, и не имеет никакого значения, в какие формы эта функция облечена. Подумаешь, живой человек с виду!.. никто же не может запретить другим людям обманываться.

А тут вдруг оказалось, что обманывались не другие люди – они-то как раз держали мессира Радэцки именно за то, что он так старательно им показывал, — обманывался он сам!

Потому что функция не может рассуждать, протестовать и менять условия задачи.

А он? Он может?

За каким чертом лично ему, Кириллу Радэцки… или нет, все-таки не Кириллу… Юлиушу Раецкому так остро необходимо, чтобы эта полоумная тетка, которую он видел на книжном развале вместе с журналистом Хилькевичем и которую он почему-то вздумал считать государыней, — чтобы она осталась жива? Чтобы мир вернулся к равновесию? Но тебе-то что до этого равновесия? Ты помнишь, каким он был, этот мир, до того, как рухнул в пропасть? Или тебе нравится мир, в котором люди стреляют в людей?! Тогда ты сошел с ума, Юлиуш Раецкий.

— Ты спятил? – точно так же, в тон его недавним мыслям, спросил Гай Сорэн, и на лице его возникло выражение сожаления и тоски.