Время Крысолова

Миша не мнил себя особым знатоком церковного быта, но это знал наверняка.

Дорожки были замощены щербато. Там, где под ноги подворачивалась плитка, стоять еще было можно, а если не везло, ногу сразу же начинала засасывать хлюпающая грязь. Миша утвердился на плитке поровнее и, как существо циничное, в силу профессии, принялся строить догадки, не связанные с упырями, ожившими покойниками и бабушкой дожа Генуэзы. Мысли были прагматичные. Про церковного старосту, страдающего клептоманией и ворующего по ночам церковную утварь.

Про извращенцев-археологов, пробующих выяснить, не сбегают ли вправду храмовые фрески. Про несчастных студентов литфакультета, проходящих фольклорную практику... Или про Крысолова, пришедшего с сэбертом наперевес на церковную исповедь. Отца Владимира надо было спасать.

Возле оградочки Миша нашарил оружие. Тяпка — это вам не митральеза, она бесшумна и убийственна. Миша представил, как будут выглядеть его подвиги, описанные литературно, и решил зайти с тылов, тем более, что в апсиде всегда была открыта дверь.

Подлый враг такого предусмотреть не мог.

Он, этот подлый враг, вообще не шевелился и звуков никаких не издавал. И это было особенно подозрительно. Миша в два шага миновал коротенький коридорчик и влетел с занесенной над головой тяпкой в храмовое пространство.

В алтаре, внутри подвешенного на цепях кораблика, укрытая зеленым стеклом, горела латерна. И не было больше никого.

Миша опустил тяпку и покраснел. Хорошо, что вокруг темно и пусто. Он вдруг подумал о Марине. Марина!.

. она такая вся... Марина. А он тут носится за призраками с рыхлителем огородным.

Пахло сиренью, ландышами и паркетным воском... хотя откуда паркетный воск, там мозаика. И тянуло к идиотским поступкам, о которых потом вспоминается со стыдом, сожалением, и вообще непонятно, как тебя угораздило.

Он затолкал свое орудие за алтарную чашу и на цыпочках пересек неф скользящей походкой зловещего убийцы. Глаза сами по себе зыркали по темным углам, не иначе, искали жертву.

И жертва нашлась.

Проклиная свою тягу к печатному и непечатному слову, Миша сволок с налоя (сволочь и есть!) неподъемную книгу, покрутился, избегая собственных мокрых следов, шмякнул гримуар на пол и опустился перед ним на карачки.

Как нерадивый студент над риторикой.

От книги пахло пылью, старой и немного пересохшей кожей, золотым порошком для посыпания страниц... чем-то неуловимым, что можно было принять за запах чернил или яичной темперы. Этот запах напрочь перебил аромат цветов и сырости.