Время Крысолова

Кстати, Михал Юрьевич, а вот вы во все это ввязались… а вы хоть знаете, что это такое – литературно-государственный эгрегор?

— Чего? – обалдел Михаил.

Он никогда не увлекался всей этой литературной мистикой, он вообще на дух не выносил подобных разговоров, считая, что это удел либо старух на лавочках у подъездов, либо тех слабоумных, которых он видал в отстойнике, откуда совсем недавно вытащил Марину. То есть, конечно, да, создатели, творцы, абсолютный текст… из истории, как из песни, слова не выкинешь.

Но на практике понималось все это очень и очень туго, и от того очень хотелось, чтобы все это непонятное и загадочное выглядело как сказка и ею же, по возможности, и оставалось. Не касаясь при этом ни Михаила, ни родных и близких ему людей.

— Вы себе последствия изъятия этого эгрегора из вещного мира хорошо представляете? А я так очень. Не дай вам бог, Михал Юрьич, даже во сне такое увидать. А некоторые граждане ухитрились это проделать и сейчас мучительно латают дыры – в том числе посредством этих самых «отстойников», и не видят, как ткань разлезается прямо под пальцами.

Кстати, меня они пытаются приспособить туда же.

— И вы им подчиняетесь.

— Я не буду вам отвечать.

— А это не вопрос! Это, мессир Радэцки, констатация факта. Как просто заявить – я, мол, человек подневольный, и руки мои чисты…

— Руки как руки, — сказал Радэцки. — Вы же не станете осуждать револьвер за то, что он стреляет.

— Вы — не оружие.

— Это вам Антон Ковальджи сказал? По роду, так сказать, службы.

..

— Антон Ковальджи, — трудно выдавливая из себя слова, проговорил Михаил, — будь на то его воля, стер бы вас в порошок. За то, что вы сделали... со всем этим миром. В котором ни он, ни Марина просто не имеют права существовать.

Радэцки криво усмехнулся.

— Я не буду комментировать ваши обвинения, мессир Хилькевич. В силу их абсурдности. Ну и потому, что вас-то это не касается. Вы же не абсолютный текст. А так... — Он повел ладонью, рассекая воздух медленно и плавно, без всякого усилия, и вслед за этим жестом на землю упала тень.

Не легла, а именно упала, как падает вещь вполне материальная. По одну сторону ладони было солнце, сосновые стружки в примятой траве и ошалевший Изька на заборе, а по другую...

По другую столбом стояла тьма. Живая и клубящаяся.

Кровь отхлынула от лица Михаила.

— Это... как?!

— Вот так, — сказал Радэцки. — Было бы что делить, а мы поделим. Без разницы, воздух, тексты или еще что другое.