Миссия

– Не приход же, который невесть чем кончится. Тут результат известный.

– А… – вскинулась вдруг Ливия, – сеньор Дункан, он здесь? не уехал?

– На что тебе залётный янки? Был – и нету. Зря на него заглядываешься! Городской, учёный – он тебе не пара. Эти, с Янкиленда – гордые сверх меры, остальных всех презирают. – Гойо плюнул звучно, с чувством. – Они пол-Мексики оттяпали и Юг захапали, только чтоб золото и серебро тут вырыть. А теперь ещё бомбы взрывают!.. Тебя, как из часовни выйдешь, можно сразу в частный колледж отправлять – так вышколят, что замуж хоть за принца.

– Сеньор Дункан, он… он кабальеро.

– Ну да, чистый, как вылизан. Всё это глянец, лакировка и одна пустая вежливость. Гринго сызмала учат расшаркиваться и говорить, как по радио. Были у них джентльмены, южане, да огнём всех выкосило, когда Север дрался с Югом. Теперь одни деляги… саквояжники! – последнее слово Гойо произнёс с крайним презрением. – Или клерки, счетоводы. Даже ганфайтеры – их пистолерос, – начисто вывелись. Осталось настоящих смельчаков – на пальцах перечтёшь; я служил с гринго, знаю.

Дункан этот – книжный червь, древоточец. С таким в тоске зачахнешь. Да и что за птица – бакалавришка какой-то… Меть выше!

– Это ты мне зубы заговариваешь, – со слезой в голосе выдавила Ливия. – А вот уйдёшь, и я совсем одна останусь…

– Да что такое ваш замор? И не заметишь, как пройдёт, снова будешь с нами.

Во всём, что происходило, Ливии чудилась теперь тоскливая, глухая неизбежность. Посуду унесли – навсегда, дверь затворилась – навеки, тишина настала – до конца всего.

Через трубу световода в подземный карцер едва просачивалось слабое свечение. Со всех сторон камень. Дверь, как и решётка вытяжки, покрыта вороным блеском, огнеупорным веществом горнила – ни лазеечки на случай, если вырвешься из тела и станешь биться, стремясь на волю.

Но это уж крайний случай. Чёрный блеск и цепь с ошейником – самим падре завещаны. Он, заступник, много маялся с пришедшими, всё познал своими обожжёнными руками.

– Явись мне, падре, – шёпотом позвала Ливия, уставившись в стену, за которой крипта.

– Утешь, пожалей меня. Скажи, что это будет не страшно…

Молчание. То, которое зовётся гробовым.

– Я боюсь тишины, – вслух начала думать Ливия, ободрившись звуком собственного голоса. – Буду говорить, пока не устану. А потом засну.

О чём говорить? На уме одни ужасы.

Значит, петь. Есть множество песен – о любви, о разлуке, о храбрых парнях с карабинами «тридцать-тридцать», что сражались в Мексике за справедливость.