Бесконечная жизнь майора Кафкина

Его лицо исчезло, а за ним последовал и детина Петрович, волоча обмягшую девицу. Дверь закрылась, и Кафкин остался один. Сверху тянуло аппетитным запахом свежесваренного мясного супа. У Григория Францевича забурлило в желудке, из глубин подсознания всплыли вдруг стародавние пищевые воспоминания…

Надо непременно отведать горяченького! Он вдруг пьяно вообразил себя Лениным в шалаше на станции Разлив, стал карабкаться в темноте по шершавым ножкам лавки и вскоре сумел забраться на нее. Кастрюля пылала жаром и магнетически манила содержимым.

Желание отведать супца стало у Кафкина нестерпимым. Он обнаружил на лавке лежащее тряпье и стал зубами тянуть его к кастрюле. Вариант для Григория Францевича казался вполне естественным: сложить из тряпья горку-возвышенность, забраться по ней к краю кастрюли и закусить как следует. В конце концов, выпить-то он уже выпил! Некоторое время он возился с тряпьем, слыша одновременно из комнаты скандальные крики: бас Петровича прерывался визгами и плачем девицы и примирительными увещеваниями молодого.

Кафкин соорудил тряпичную пирамиду и стал торопливо по ней подниматься. Надо было успеть попробовать супчика, пока его не забрали двуногие твари. Забравшись на самый верх, он приблизил мордочку к краю кастрюли, и от восторга у него закружилась голова. Боже мой, это же какой пир духа!

Почти до самых краев кастрюля была заполнена ароматнейшим наваристым супом, в котором обильно плавали крупные куски мяса. «Главное, ребята, сердцем не стареть!» – снова завертелись в мозгу непонятные куплетные слова-звуки, и он, опершись лапами на край кастрюли, наклонился, чтобы предаться райскому наслаждению.

А-а-а!

С пьяных глаз он не сообразил, что огромная кастрюля еще не успела остыть, что слишком она горяча, да и сам супец еще почти кипяток! Все совершилось в одно мгновение: только что он стоял на куче тряпья, опираясь на кастрюлю, а вот уже и, бултых, барахтается в ней.

Страшный жар пронзил тело бывшего замполита, и в те несколько секунд, что еще билось сердце, пронеслась перед глазами Кафкина вся его бедовая земная жизнь, а затем мышиное тело, нахлебавшееся супового кипятка, пошло в его густую бездну.

– Ну, Юрик, кажись, остыл, – произнес детина Петрович, ставя кастрюлю на стол. – Супчик с кроликом. Ты ешь, а я не буду. Пощусь, мясного не ем.

– Отчего? – спросил с усмешкой тот, кого назвали Юриком, и стал поварешкой наполнять глубокую алюминиевую чашку.