Ведьмы

Он почти видел медленно ползущие к нему ошметки знакомого некогда преподавателя. Почти слышал влажный шелест внутренностей по бетонному полу. Изломанные пальцы жадно тянулись к нему, может быть уже смыкались на теряющей чувствительность ноге. Лицо, ощерившееся оскалом из-под сожранных губ, следило за каждым его вздохом, наблюдало за каждым трепыханием обезумевшего от страха сердца.

Незрячими, широко распахнутыми глазами парень пытался поймать хоть лучик света. Зацепиться хоть за что-то, чтобы изгнать из сознания болезненные образы, услужлив рисуемые животной частью его «я».

Но получал только новые порции теней. Воображаемых масс, объемов и образов. Чувств, на грани восприятия, когда уже собственное воображение неотделимо от реальности.

Рука, это всего лишь рука трупа, - попытался было прошептать он, но собственный хриплый шепот напугал его еще больше, сделав иллюзию звуков более реальной, более возможной, чем когда его окружала только вязкая тишина котельной. Он замер, медленно, но наверняка сходя с ума в объятиях собственных страхов.

Тишина рождала образы.

Звук рождал образы.

Тьма рождала образы.

Сам воздух помещения, насыщенный застарелыми и свежими страданиями, хранящий в себе память о бессмысленных криках о помощи, сводил его с ума. Незрячие глаза услужливо находили в движениях мрака отблески языков пламени, пожравших тело Дома. Тело, но не душу, дух, мрачный, чужой, живущий отчаяньем тех, кто навеки заплутал в его немногочисленных комнатах, шаря окровавленными изломанными руками, пытаясь вырванными глазами узреть выход оттуда, откуда выхода быть не могло…

Вадим вскрикнул от боли, отдергивая руки от лица.

Веки полыхали болью, свежей, только что пришедшей, пусть и уже медленно затухающей. Царапины на лице, оставленные его же собственными ногтями выпустили несколько капелек крови.

Дому нужна не кровь. Ему нужны страдания, страх, отчаянье. Ему нужен весь ты, до капли. Но весь ты без единого светлого проблеска. Весь ты, погруженный во мрак и боль.

Как долго это могло продолжаться?

…вечность…

Вадим пополз.

Он не молился, он не был верующим. Он полз, повторяя, как мантру, только одно – «я смогу». Три слога, до тех пор, пока они не слились в нечто лишенное смысла, но придающее сил. Три слога, надежнее мышц или законов физики толкающие вперед его поломанное тело. Три слога, позволяющие не помнить о тьме, трупе, отчаянии.

Он будто бы уже и не был самим собой. Не его нога бессильно волочилась следом.