Днем с огнем

Главное, не забыть пояснить Кошару, что рыбки – не еда. А то кто его знает, взыграют еще охотничьи инстинкты...

Когда я ввалился в квартиру, весь такой красивый, облитый водой (это лифт дернулся между этажами), с карасями в объятиях (а как прикажете тащить бутыль со срезанным верхом?), у шерстистого случилась истерика. Манул катался по подоконнику, тыкал лапой в сторону емкости, взгроможденной на стол, тряс хвостом и снова катался.

«Заодно и пыль сотрет», - махнул рукой я, велел не жрать рыбех и свалил в душ.

К моему возвращению бутыль уже стояла на подоконнике, Кошар сидел рядышком, хвост обернув вокруг пластика, и лапкой поигрывал с водной поверхностью. А меня на столе ждали чай с рогаликами.

- Не жру. И в мыслях не было, - сообщил шерстистый, прижав уши. – Их вообще жрать не безопасно. Вот их потомков... Рассказывай!

Я принялся за пересказ событий, перемежая говорение чаепитием, отчего паузы получались прямо-таки театральные. Пересказал и историю Ханны: не пойдет Кошар трепать об услышанном по дворам.

- Ты ж не притащишь в дом чухонский блошарник?! Андрей! Один блохастый хвост от бака помоечного ты уже приволок, довольно!

- Попрошу! – вздыбил шерсть оскорбленный в лучших чувствах овинник. – Отродясь не.

- Ох, не начинайте, - я хлопнул по столу ладонью. – Ваша взаимная приязнь мне известна, можете избавить меня от обмена любезностями. Я не представляю себе соседства с девушкой-лисой в однокомнатной квартире, увольте. А почему чухонский-то?

Честное слово, чем дальше, тем больше эта парочка напоминала мне Митина и Находько: непрекращающейся словесной пикировкой, плавно перетекающей в совместное распитие... Шпала и Джо распивали алкоголь, а эти – хозяйский (мой, то бишь) чай.

- Потому как чухна! – подернулся парадник. – А говаривал, что папенька профессор. У, стыдоба! Кто трубы начищал, кто у кастрюль важничал?

По мшистым, топким берегам

Темнели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца;

И лес, неведомым лучам

В тумане спрятанного солнца,

Кругом шумел. [1]

Я потупился, уставившись в чайную заварку на дне чашки, слушая, как читает стихи – снова не своим голосом – Мал Тихомирыч. Встал, раскрошил остаток рогалика в воду. Карасям.