Днем с огнем

- Пустое это, не стыд ужо не знать старья, - сменил гнев на милость парадник. – Эт я как, значится, о соседстве с кицунэ по-чухонски подумал, аж вскипел.

- Взопрел, так вернее будет, - вернул должок за блохастый хвост Кошар. – А ты оборотницу от Чуди с теми из Ниппон не путай. Одни и скрытны, и просты – зверье о двух личинах. Ты ж про них слова лишнего не услышишь среди людишек, так таятся. А те – хитры и злокозненны. И многосильны. Слава их впереди хвостов бежит. Не сравнивай.

- И ловки, как сто китайцев, - отмахнулся я ругательным по мнению па сравнением.

– В вас, двух ворчунах, самое ценное – снотворное действие ваших речей. Пять минут послушаешь – весь день спишь, как отрубленный. Да, звонков не было?

Кошар покачал головой. Странно: мы с ма договорились, что она справляется по телефону о моем здоровье первого числа каждого месяца. Я пропустил звонок: ма выбрала время, когда я пропадал на кладбище. Падая спать, я настоятельно просил овинника разбудить меня любыми методами, если аппарат затрезвонит, а я засплю.

Видимо, ма укатила в какую-нибудь экскурсию. Свежий воздух, лаванда, Прованс – чего-то такого ей хотелось в прошлом месяце, возможно, решила развеяться.

- Если будет звонок – буди, - повторил указание и с чувством выполненного долга завалился спать.

Мне снилось, что я – искра. Я пробегал по старому, сухому, чем-то вымазанному бревну. Я тлел. Тлел, покуда не услыхал зов: тогда я с гулом рванулся к перегородкам, к стропилам, в стороны и ввысь. Я мягко, неотвратимо шел дальше, я ширился, наращивал мощь.

Я был аккуратен: зов просил пощадить живых, просил забрать лишь то, что до́лжно.

Я возносился зарницами, я обнимал все здание, мои хвосты изгибались в танце свободы и ярости в вышине. Дышал жаром, опрокидывал гостеприимные стены, несся по коридорам, ласкал гобелены и шторы. Я искал.

Зов вывел меня в зал, к блескучему провалу в нечто чуждое, мерзкое, липкое.

- За-берите-берите-берите! – лился шепот: мне слышались в нем миазмы и хлюпанье скверны.

– У-несите-несите-несите!

Я слышал, как стыла в венах людишек кровь, как тряслись их поджилки. У них не было сил противостоять истекающей ужасом пагубе: выламывая ногти, окровавленными пальцами они скребли, царапали раму, они задыхались и тлели одеждами, но продолжали попытки содрать со стены осклизлую мерзость.

- Остановитесь! – прокричал тот, кого я тронуть не смел. – Прочь! Повелеваю разойтись немедля! Ваши жизни дороже зеркала.

Шепот тек, не переставая.