Дом у перекрёстка

Она первой ввалилась в коридор и чудом минуя коварные шкапы с велосипедами, процокала до родной восьмой.

— Где ж это вы так погуляли, Марфа свет Макаровна? — спросил Петров, раскуривая беломорину.

Большая рука с алыми ногтями протянулась к нему, вынула изо рта папиросу и поднесла к ярко напомаженным губам. Глубоко затянувшись, и выпустив облако дыма, Марфа Макаровна низким, хорошо поставленным голосом школьного завуча, проговорила:

— На убилэе. Эт можжет пказаться страаным, но! — она подняла к потолку указательный и средний палец с зажатой меж них папиросой, — Панимайете, Сигизмуд Арихтрахович, у мня есть з-золовка.

Петров сочувственно покивал, чем вызвал широкую улыбку умиления на лице Марфы Макаровны.

— И у неё был убилэй! — игриво хихикнула она, а потом, вспомнив что-то важное, выпучила глаза, открыла рот и повиснув на Петрове вполголоса проговорила, — В седьму-у-йю скорро въе-дут жиль-цы!

Петров напрягся.

— Откуда разведданные?

— Ну, как откуда? — возмутилась Марфа Макаровна и выпустила еще клуб дыма.

— Золовка, она ведь что?

— Что?

— Она ведь у ЖЭКе служит!

— Вон они откуда ноги-то растут, — задумчиво проговорил Петров.

— А вы интерэсный мущщина, Сизизмун Ахистрахивич! И пчему я этого раньше не змечала?

— Верую, душа моя, верую! Пойдёмте же скорее до ваших апартаментов!

Марфа Макаровна, вцепившись в воротник пальто Петрова, на нетвёрдых ногах прошествовала в коридор. Задевая дверцы шкафов и чуть не навернув со стены корыто из нержавейки, они кое-как добрались до двери восьмой квартиры.

Марфа Макаровна, без объявления войны, рывком развернула к себе Петрова. Пышною грудью она прижала его спиной к стене, и принялась лобызать его по щекам. Тот, как мог пытался выкрутиться из удушающего плена, но от поцелуев увернуться не удавалось.

— Жора... Жора! — сдавленно причитал Петров.

— Жорик, супрух мой, царсвие ему нбесное, понимающий был мущщина, — жарко прошептала мадам Галушко.

— Душа моя, Марфа Макаарна! — принялся увещевать соседку Петров, — Георгий Иваныч мой добрейший приятель, и я с памятью его так поступить никак не смею.

И потом, я ж человек сердечно нездоровый. Я ж философ!

— Прриятель, — фыркнула Марфа Макаровна, — Собутыльник!

— На адюльтер не согласен! — возопил Петров.

— Адю...что? — грозно посмотрела на него Марфа Макаровна.

В этот момент в коридоре, на кухне и в туалете погас свет. Петров соскользнул на пол из обмякшей хватки соседки и пополз наощупь прочь.