Север Москвы

Любина лошадь так и стояла посреди улицы, будто припаркованная машина. Сама Люба приняла странную позу, напоминавшую полукольцо: она села, поджав ноги, и вывернулась набок, головой к стопам. То ли так ей было удобней сидеть, то ли ее просто выламывало от мучительных попыток произносить слова. Даже шепот ее то и дело сбивался на свист и шипение.— Я хочу передать, — сказала она. — Маме.— Мы передадим, — откликнулась я.Люба покопалась в складках своей хламиды и достала детскую расческу, деревянную, любовно разрисованную шариковой ручкой.

— Мама помнит, — пояснила она.Я кивнула, приняв расческу.— Валентине Петровне что-нибудь рассказать о тебе?Люба подумала. По иглоподобным зубам скользнул бледный язык.— Нет, — сказала она. — Я же не вернусь. Зачем. Скажи, дом дал расческу.— Хорошо.— Люба, — сказал Миша, — а ты случайно... А вы, эльфы, вообще что-нибудь знаете о том, что происходит? Что это вообще такое — анклавы, изменение? Почему оно так?Рот Любы растянулся в стороны, она посмотрела на Мишу из-под прядей упавших на лицо волос. — Ялийфирр, — поправила она. — Ялийфирр.Похоже, ей нравилось произносить это слово. Оно было естественным для эльфийской гортани. Миша попытался повторить за Любой, и у него не получилось. У меня тоже. На самом деле слово звучало еще невозможней, почти без гласных. «А ведь если пытаться это выговорить, — пришло мне в голову, — то само собой сократится до «эльфов». Как так вышло? Просто совпадение? Или когда-то с кем-то ялийфирр все-таки говорили?..» Любу насмешили наши усилия, и она захихикала. Лучше бы она этого не делала. И выглядело, и звучало это кошмарно.— Мы знаем, — наконец сипло выдавила она. — Трудно говорить. Подождите.— Чего подождать?Люба молча отмахнулась и выпрямила спину. Несколько секунд она прислушивалась к чему-то, стоя на четвереньках и запрокинув голову — словно волчица, собравшаяся завыть. Потом действительно открыла зубастую пасть, но не завыла, а зашипела. Шипение было очень тихим и невозможно долгим. Она не переводила дыхания. Ее легких хватило минут на пять. Немного помолчав, Люба повторила.Я вспомнила, как Миша открывал замок на двери вестибюля: он тоже тихонько шипел на него. Я покосилась на Мишу. Тот понял, о чем я думаю, и брезгливо покривился. Сравнение явно ему не нравилось.С одной из эльфийских стометровых сосен соскользнула белка. Обычная, серая городская белка, никак не измененная, со скромным хвостом. Она проскакала к Любе, забавно спотыкаясь, и замерла у ее колен.