А на кладбище всё спокойненько

Я грустил о людях и радовался, что избавил их от себя – мертвеца, который только выглядел приятным и милым, а на деле был обычным убийцей-упырём.

В могилу я так и не залез, а ближе к вечеру тихо вышел за ограду и побрёл к конечной остановке трамвая. Я успел вовремя. Марина привычно выпрыгнула из вагона и зашагала знакомой дорогой. Она уверенно спешила домой, но иногда мне казалось, что ей не хватает молчаливого спутника, к которому за несколько дней успела привыкнуть. На переезде она замедлила шаги и огляделась, словно вспоминая то происшествие.

Меня она видеть не могла, упыри ведь мастера отводить глаза, но на короткий миг я едва не дрогнул и не показался ей, так вдруг захотелось снова шагать рядом и вести обычный разговор.

Я удержался. Когда больно, надо рубить сразу, а не по частям. Живому и мёртвому не по чину быть вместе.

Проводив Марину, убедившись, что у неё всё хорошо, я вернулся на кладбище. Так всё и пошло своим чередом. Когда ночи стали длиннее, а тропы темнее, она начала ездить с работы и на работу другой безопасной дорогой, и я выбирался с кладбища редко.

Иногда лишь бродил у дома Констанс, прислушивался сквозь окна и стены к слабому биению её жизни. Вскоре старушка умерла, но за гранью мы так и не встретились. Впрочем, я и полагал, что она из тех, кто у нас не задерживается.

Теперь в живом мире на одну привязанность стало меньше.

Когда вновь настало лето, я возобновил свои вечерние прогулки. Марина выглядела свежее и лучше. Забыла, наверное, своего Базилевса, оставила в прошлом неудачливую любовь.

На переезде она тоже теперь не замедляла шаги, пожалуй, и мой образ если не стёрся в её памяти, то изрядно побледнел, но ведь к этому я и стремился, не так ли?

Я от всей души желал ей счастья, и надо же было так случиться, что однажды у Марины появился ещё один провожатый, да ещё вполне себе мне знакомый – тот мужчина, Нил, что был ко мне добр. Не представляю, как они встретились в большом городе, а может быть, и я ненароком позвал его, единственного знакомого человека, который казался мне достойным Марины.

Впрочем, свёл их я или познакомились сами, значения не имело. У любви свои дороги, и не мне упырю их знать. Глядя на этих двоих, я успокаивался. Они казались такими счастливыми.

Следующим летом на пальце Марины засияло заветное колечко, а потом она и совсем перестала ходить знакомой дорогой. Добредя как-то до вросшего в грунт дома и распугав в очередной раз кошек, я понял, что Марина съехала отсюда, должно быть, к мужу.