Дети проходных дворов

Встав и напившись кофе едва ли не до ушей, я выглядываю наружу, и тогда мы оба восхищенно замираем; за сложенной вдвое пополам, будто лист бумаги, створкой автобуса открывается не набережная, на которую сегодня были самые очевидные ставки, не площадь, похожая на хвост русалки, и даже не парк. Острый прохладный ветер, несущий на крыльях запахи ночной грозы, бесцеремонно врывается внутрь, а я даже не делаю попыток его остановить — потому как в этот момент стою на верхней ступеньке и молча пялюсь на родную улицу: несколько четырёхэтажных домов, затем уходящие вдаль стройные ряды участков и деревянных домиков, а прямо перед дверью — старая колонка и прильнувшая к ней человеческая фигура.

Тори видит то же самое из-за моего плеча. Тори может дословно повторить, что я по этому поводу думаю, но благоразумно воздерживается от нецензурных выражений.

— Ну разумеется, — вздыхает Тори.

— Кто бы сомневался, — ворчит Тори, хватаясь за свой любимый бокал из зеленого стекла и начиная яростно его протирать.

— Чтобы у нас лето хоть разочек началось безо всяких проблем — это будет просто сказка, не иначе, — соглашается Тори с мыслями, слишком громко звучащими внутри моей головы.

— Ну и что это за ерунда, никакого покоя, я так не играю.

***

Несколько лет жил как все. Ходил на работу, читал книги, засыпал в метро, просаживал последние деньги в кофейнях и пекарнях, иногда смотрел в окно и даже гулял — безо всякой цели, просто шёл туда, куда смотрели глаза восхитительного дурака, так и не научившегося хоть что-то выбирать.

Жил изо всех сил: не хорошо и не плохо, почти не скучно, просто бесцельно и легкомысленно, не думая ни о чём. И тем более не думая о том, что будет дальше.

Жил как все, забыв напрочь о том, как и чем мог выделяться, пока наконец не попал под дождь.

С каждым же такое случается: идёшь с работы, насвистывая под нос случайно привязавшуюся ещё днём песню, и как только заканчиваешь внутри себя строчку "а просто летний дождь прошёл" — будто ответом на несуществующую молитву тебе в ладони разбивается крупная тяжёлая капля.

И ещё одна. И ещё. Будто дома, в детстве — но там ты был меньше, капли были больше, а у мира вечно не оказывалось никаких границ, включая ту, что сверху, выглядящую сейчас как плотный тёмно-серый щит из туч.

Всё это, конечно, не произнес вслух. Только вспомнил до мельчайших деталей, до последнего блика, аромата, оттенка и шороха. И только тогда наконец понял: вот чего всё это время не хватало, надо домой.