Театр жизни

Он с интересом разглядывал синьору, уже немолодую, но очень красивую — статную, в пышном платье, будто сошедшую с полотен Пьетро Лонги. Ее медовые кудри были уложены в высокую прическу с двумя острыми шпильками. На груди красовалась брошь в виде змеи, кусающей себя за хвост; карнавальную маску украшали красные ленты. Через плечо был перекинут палантин из расписного шелка.

— Наши жизни — не пустяк, — проговорил он дерзко, с затаенной, почти детской обидой. — Только Он считает иначе.

— У Распорядителя свои правила. Свои причины для… всего.

Синьора опустила ладони на каменные перила. Ее взгляд был направлен не на собеседника, а вдаль — туда, где языки костров тянулись к небу. Пасхальное воскресенье подошло к концу.

* * *

Безумец смотрел на тающую луну. Он сидел прямо на булыжниках, лицом к дворцовой капелле. Слева высилась Часовая башня, справа — кампанила Святого Марка с пятью колоколами; позади горели костры. Протяжно выли собаки — невидимые в густых тенях, словно призраки.

Маска безумца была сшита из двух половинок: уродливый шов тянулся от виска к подбородку.

Одна половина, похожая на тонкий месяц, лукаво усмехалась, другая — кривила рот в гримасе боли. Синий плащ покрывали пятна грязи; редкие волосы топорщились седым облаком. Старик то бессвязно бормотал молитвы, то принимался горько причитать, обхватив себя за колени и раскачиваясь подобно маятнику.

Когда рядом остановилась темная фигура, он всхлипнул.

— Пора?

— Еще нет, — ответил девичий голос. — Не твой черед.

Синьорина лет тринадцати, одетая в просторное до́мино[2] с откинутым капюшоном, остановилась за плечом старика.

Ее маска была сделана не из кожи или папье-маше, а из костяных пластин: бесстрастный череп скалился пожелтевшими зубами. Таким же бесстрастным оставалось и лицо самой девочки. Пепельные косы тугими змеями лежали на плечах. В пальцах она крутила монетку — серебряный скудо, который то и дело поворачивала к луне крестом.

— Тогда чей? Кого из них хочешь забрать? — Старик вскинул руку и указал на вершину Часовой башни.

Там, за парапетом, виднелись две крошечные фигурки: одна в белом, другая в черном. Под ними, этажом ниже, спал крылатый лев в окружении сотни звезд, вечный покровитель Венеции, смеживший веки от усталости и скорби. На циферблате бесновалась золотая стрелка: вот она замерла на римских цифрах XIIII, миновав Весы на зодиакальном поле, а в следующий миг сравнялась со Львом. На отметке XVI механизм пришел в движение: колокол ударил раньше времени, отчаянно и глухо.