Сломалась машина времени

А рядом стояла мама.

— Вставай,— сказала она,— пора уже.

В моей комнате — малиновый полумрак раннего утра. Часы показывали всего пять. Какого чёрта...

— Ты же сам хотел сходить с дедушкой.

Содрогаясь от невольного озноба, я выбрался из кровати и невольно посмотрел на свои руки. Они были всё те же, и пальцев по прежнему десять.

Значит, это моё тело и мой возраст. Хоть что-то удалось сохранить.

На кухне, под тёплым сиянием старого абажура, собралась вся семья. На столе — лёгкий завтрак из яичницы с луком и тостами.

А посередине поблёскивала хрусталём сувернирная бутылочка Клейна.

Дед Миша, худой, седовласый, с морщинистым, но с по-прежнему благородным лицом восседал во главе стола. Вид у него был такой, словно сегодня — самый важный день в его жизни. И мне кажется, в этом убеждении он был прав.

Как всегда при встрече с дедом Мишей я вспомнил, что он был крещён как Мина, и это совсем другое имя. Его стали называть Мишей, когда после ссылки переехал сюда, в края, где имя Мина уже успело забыться.

Перед дедом лежал громадный, альбомного размера конверт из плотной голубой бумаги.

— Сам епископ Елпидифор прислал,— пояснил дед, постукивая по конверту пожелтевшим пальцем,— И назначение, и особое разрешение служить, хоть и без бороды. Что ж я сделаю, если не растёт? Но теперь вот и разрешение имеется. Конечно, пастырь без бороды не внушает уважение сразу. Но уважение даёт не борода, а вера и житие.

— Истинно так!— отчеканила бабушка Нинеля, бывшая комсорг.

Я уже вспомнил, о чём идёт речь.

Дед Миша сделал шаг ещё на одну ступень вверх по той тесной лесенке, которую выдала ему судьба. И отныне будет служить в том самом большом Свято-Николаевском Гарнизонном Соборе, что в легендарной Брестской крепости.

Владыко Елпидифор благоволил пожилому священнику, среди прочего, потому, что ему было совершенно ясно: батюшка Мина с его большой семьёй и целым мешком местных тайн, собранных на исповеди, всё равно не может претендовать на его кафедру.

Престиж места, где служил дед, рос вместе с нашим постсоветским благосостоянием.

Когда я был совсем маленьким, мне в качестве лакомства хватало обычного печенья, намазанного сливочным маслом, а дед служил даже не в самом городе, а где-то в Мотыкалах. Теперь же на тостовых бутербродах был тоненький слой красной икры. Значит, дело того стоило.

Но в то утро я пошёл с дедом не потому что интересовался религией и той особенной властью, которая ходит обычно с ней рука об руку.