Медальон

Они на секунду цепляются взглядами — гневные искры летят по сторонам. Девушка, не тушуясь, вздёргивает подбородок повыше, сильно хватает меня за руку и тянет на себя. Я чувствую словно игрушка, которую два упрямых ребёнка не могут поделить. Но дело совсем будто не во мне, черноглазая всем видом просто даёт понять, что никто не смеет так бесцеремонно врываться в ее пространство. Тем временем, вождь усмиряет разъярённую толпу одним только стуком чёток о костяшки пальцев, хотя сам в не меньшем замешательстве.

В этот момент индейцы боязливо озираются, делясь, как нашкодившие дети, на мелкие группы, пока Точо ведёт меня к вождю.

Он, как преступницу кидает меня к ногам старика. А тот, все нервно перебирает чётки и взахлёб шепчет себе под нос:

«Vatjia»

Обман…

Сегодня моему унижению нет предела, по венам течёт свирепая ярость. Я, что есть мочи вырываюсь, пытаюсь подняться, но мерзкий индеец удерживает со спины. Волосы тяжёлой волной падают на лицо, отгораживая меня от вождя, давая время сглотнуть наворачивающиеся слёзы:

— Ты не гость, ты часть племени, мы рады тебе, — ядовитым голосом передразниваю его, сдувая непослушные пряди с лица.

Висит такая гробовая тишина, что кажется слышно, как кишки Точо приветствуют меня голодным урчанием.

— Нельзя разбудить то, что притворяется спящим, — гремит озлобленный голос вождя, — Обман.

От приветливого старика Вихо не остаётся и следа. Зелёные глаза обдаются ледяным холодом, прокалывая мелкими иголками кожу. На секунду я будто оказываюсь в теле хилого индейца из сна, ожидая, когда же широкие ладони мужчины сожмутся на моей шеи.

Передо мной пелена из слез, лицо вождя расплывается, на его место приходит картинка двуликого вождя, она как маяк мигает окончательно, сбивая с толку. Сердце бьется о рёбра, рискуя вырваться наружу. Пальцы дрожат— сжать руки в кулаки кажется невыполнимой задачей.

Вождь тяжело дышит, на его лице читается высокомерие и брезгливость. Старик будто осознаёт, что остался в дураках, но признавать этого определенно не хочет.

— Запереть ее, — приказывает он, по видимому считая, что это должно удовлетворить собравшихся приматов. Но, вместо рукоплескания по племени снова плывет ария негодования. Словно они были бы рады, только если бы моя голова, отскочив от тела, мячиком полетела по рукам.

— Попробуй только, и я сотру всех вас, — с вызовом смотрю себе через плечо, и остервенело кричу, — в порошок.

Стоя на коленях блефую, как никогда.