Дело о канарейке

Тьфу!

— Не говори, Дилька. За милю ж видно, шо поимелок трепушный. Шоб палкой его по хребтине!

Рингрим прикрыл глаза, глубоко вздохнул, затыкая рвущиеся наружу слова, чтобы обелить себя. И прошел мимо соседок по самой удаленной траектории. Он все еще надеялся, что при отсутствии реакции с его стороны, рано или поздно дамы перестанут перемывать ему косточки. Просто потому, что им это надоест.

Кольцевая Аллея встретила своими извечными пылью и шумом. Большая часть местного контингента предпочитала передвигаться по району прыгая с крыши на крышу, а значит, игнорировали возможность затеряться в узких переулках между домами.

И зря. Ведь именно на эти переулки можно было порой сделать ставку, пытаясь максимально незаметно добраться до Сумеречных Перекрестков. Осторожно петляя между домами и осматриваясь, прежде чем повернуть в очередной раз, срезая путь, Рингрим успел проделать половину пути. Стоило только расслабиться и позволить себе чуть свободнее передвигаться, как с крыши одноэтажного домика ему на плечи сиганула пухленькая рыжая табакси, тут же вцепившаяся когтями в плащ.

— Римушка, дорогуша!

«О, Матрона, с тобой я точно ни разу не встречался…»

Кошка потиралась пушистой мордой о его щеку и урчала так громко, что казалось, еще чуть-чуть и Рим оглохнет.

— Вчера в любви до гроба клялся, говорил, что я лучшее, что тебе встречалось в этой юдоли скорби, а теперь? — Табакси нарочито громко шмыгнула носом и зубами прикусила Риму ухо. — Даже не глянешь в мою сторону? Вот цена твоим словам?

Ухо тварина не отпускала, а потому ужасно глотала звуки.

— Слушай, дитя, — Рингрим попробовал понизить тембр голоса, чтобы звучало более представительно, — мы не знакомы с тобой. Не помню, чтобы ты приходила на проповеди. Будь добра, пусти ухо.

Вместо голоса представительного и сильного вышел какой-то печально-жалкий. Возможно, потому что Рим искренне переживал за целостность уха. Но, кажется, табакси хватило и этого ответа. Бросив мусолить ушной хрящик, она собралась было набрать воздуха в грудь для первых нот скандала, когда Рим, почувствовавший некоторую свободу, рванулся, сбрасывая кошку и пытаясь как можно быстрее скрыться.

— Вернись! Сволочь! Собачник хренов! Вернись! Я все прощу!

«Да не приведи боги…» — подумалось Риму, и он погрузился в собственные размышления о бренности бытия.

Рим знал куда более интересных людей, нежели он сам. Кто-то был намного смазливей, кто-то брал харизмой и удивительными историями.