Примерный сын

Сына он будто не замечал, но после первого глотка быстро подобрел и сказал:

— Ты опять до рассвета за своими игрушками просидел? Погляди на себя, в мешках под глазами скоро деньги можно будет прятать!

— Если бы они у нас были, — мрачно усмехнулся Морган и не стал напоминать отцу, что сам он в сорок пять лет уже выглядит на все шестьдесят.

— Обижаешь! — заулыбался Эндрю. — Мне тут такое дельце подкинули, что пальчики оближешь! Правда, идти придется далеко, почти до устья реки, где обычно олени пасутся.

— Олени, говоришь? — нахмурился Морган. Ему доводилось помогать отцу с добычей шкурок рысей, енотов и даже лис, которые неплохо шли на черном рынке, но оленями Эндрю прежде не интересовался.

— Ну а чем они хуже? Умные люди говорят, будто вытяжка из рогов и копыт дарит богатырское здоровье и каменный стояк, а наивные люди в это верят и несут им денежки. А еще умные люди не хотят пачкать кровью руки и воротнички, поэтому с радостью предоставят это нам — не безвозмездно, конечно!

Блекло-серые глаза отца хищно блеснули, и Моргана невольно передернуло.

— Слушай, а зачем тебе деньги, отец? Ты же их все равно пропьешь, другой радости у тебя не осталось, а на меня и вовсе давно плевать.

— Вот здесь ты ошибаешься, — ответил Эндрю, — охоту я до сих пор люблю куда больше выпивки! Знаешь, как от нее адреналин бурлит? Я себя и живым-то чувствую только когда ставлю капканы, а потом забираю добычу.

— То есть, насчет последнего пункта возражений нет? — заметил Морган, но отец, похоже, и не сообразил, о чем речь. Что же, он действительно всю жизнь зависел от адреналина, был крайне импульсивен и вспыльчив, и порой это сильно омрачало детство Моргана. Но чаще отец все-таки выплескивал агрессию на охоте и дома царил хрупкий мир, жена получала цветы и подарки, а сын — новые игрушки. И подросший Морган привык воспринимать это как некую сделку, а большего и не ждал от единственного близкого человека.

— Допустим, что так, но почему именно олени? Представь, что бы сказала мама! Ведь у ее племени они были священными животными, а она никогда не забывала традиций.

— Она уже ничего не может сказать, а если бы и могла, — я в этом доме мужик, Морган, и мне до бабских капризов и индейского мракобесия дела нет! Но где тебе понять! — буркнул Эндрю, открывая вторую банку.