Тайна скорбящего ангела

– Айхе, —ответила Керстин. Это по—русски будет дуб.

– Вот —вот! Я так и хотел сказать, что я в немецком языке дуб —дубом?

– Варум дуб —дубом, —спросила Керстин.

– Потому что один дуб —дас гут! Айне айхе гут! Цвай айхе – дас ист никс гуд —ду фарштеин? Цвай айхе – дас ист копф фест!!

Девчонки снова засмеялись. Изучение немецкого и русского языков напоминала какую —то игру, которую ребята выдумывали ради того, чтобы понимать друг друга и свободно говорить. Немки говорили по—русски, а их визави по —немецки.

Такое уличное обучение было максимально продуктивным, и буквально через несколько дней подобного общения молодежь прекрасно понимала друг друга.

– Ты хочешь сказать, что твой копф —голова твердый, как два дуба, —переспросила немка.

– Ну что—то типа того, —сказал Русаков. —Только в русском языке выражение дуб —дубом обозначает не цвай айхе, а один дуб, но очень—очень крепкий – фест.

– А я поняла, —воскликнула Керстин. —По —немецки это будет звучать как фест – железное дерево.

– Дуб, —поправил Русаков.

—Да —да дуб —айхе! Айзене айхе!

– А мне прикольно! Еще пару месяцев такого общения, и я буду говорить по—немецки, как настоящий бюргер, —сказал Русаков, удивляясь с какой скоростью ему даются такие познания. За разговорам совсем незаметно пришли в Цоссен. Время для немцев было уже позднее и наступила пора расстаться.

– Девочки -майне либе фроляйн! А если мы завтра встретим новый год вместе, – спросил по—немецки Виталий. —У нас есть вайн, роте кавьяр, унд филе гут музик.

Девчонки переглянулись.

– Роте кавьяр, -переспросила Эрика.

– Я -я роте кавьяр -красная икра…

Какое—то мгновение они обдумывали предложение Демидова. Им очень нравились эти русские парни. Они были такие забавные, что с ними уже не хотелось расставаться.

– Новый год —это фамилия фаетаг. Мы будем дома праздник – фамилия, – сказала Керстин. Но мы можем штат шпацирен – гулять город. Парни переглянулись, и улыбнувшись, почти в унисон сказали:

– «Фарштеин»! Морген абенд хельфт дие эрстен штунден… Керстин закинула свои руки за шею Русакову, и прижав парня к себе, впилась в его губы, сливаясь в пламенном поцелуе.

В её поцелуе было столько страсти, что Русаков ощутил, как кончик её языка приник в его рот и стал шарить там, как у себя дома. При этом девушка настолько сильно прижала его к своей «природе», что Русаков был готов взвыть от боли. Его возбужденная плоть жаждала соития.

– Вау, —воскликнула Кертстин, оторвавшись от парня.