Ржавчина

— Почему вы так думаете?

— Подростки. В этом возрасте всегда хочется себя переделать, переломать и создать заново.

А вот это было уже похлеще, чем с «Беглецами». Она попала в точку. С той ночи, когда я сбежал из дома, прошёл почти год, и большую часть этого времени я пытался вылепить из себя кого-то другого, толком не представляя, кого именно. Как скульптор, который намечает контуры будущей работы и тут же снова сминает глину или гипс в бесформенный ком.

— Не надо, — неожиданно мягко сказала Талина. — Конечно, это твоя жизнь, и тебе решать, что в ней оставить, а что выбросить, но, пожалуйста, не ломай себя.

Ты интересный. У тебя необычные мысли, не самая типичная реакция на то, что творится вокруг. Ты всё хочешь понять сам и до всего доискаться. Кто бы ни обвинял тебя в том, что ты странный, ненормальный, не такой — он неправ, понимаешь?

Я вдруг потянулся за её рукой, быстро, по-звериному, испугавшись, что сейчас её пальцы в последний раз коснутся моего лица, и это волшебное чувство уйдёт. И тут же устыдился собственного порыва.

Но Талина, наклонившись вперёд, сама обняла меня, и я невольно подался ей навстречу, понимая, насколько опасно для неё такое положение.

Последний раз меня обнимал Эстерф Райнен — коротко, по-мужски, на секунду притиснув к пропахшей табаком и пылью куртке и пожелав «держаться и не вешать нос». Родители на нежности не разменивались, а больше у меня никого не было.

Я смог разжать руки только когда у дома притормозил знакомый «ланнат», и Анайя окликнула Талину от калитки.

Я стал приходить каждую ночь и каждый выходной, если не работал. Талина давала мне книжки, я аккуратно заворачивал каждую в газету, чтобы не испортить обложку. Обсуждать прочитанное мне тоже нравилось — будто говоришь не со взрослым человеком, а с тринадцатилетней девчонкой.

Один раз я так и ляпнул. Правда, тут же смутился, показалось, что сказал жуткую бестактность. Но Талина только расхохоталась и поблагодарила за комплимент. Она вообще в последнее время часто смеялась и улыбалась.

Кажется, это заставило даже Анайю смириться с тем, что я торчу рядом.

Музыку мы слушали почти постоянно. Когда я приходил, Талина обычно кивала на шкаф с пластинками и говорила: выбирай. Я вытаскивал наугад, разглядывая рисунки на конвертах. На той, где нёсся по дороге мотоциклист, ревели электрогитары и гремели ударные. Эта музыка была как гроза, мощная и свежая. Пластинка с идущей к замку девушкой хранила невесомые фолковые аккорды и слова старинных баллад.